Мию Логинова – Ведьмина Ласка (страница 9)

Словно по команде осколки посуды поднимаются в воздух, вертятся волчком, грязь и испорченную еду накрывает сиреневатым маревом магического тумана, стол возвращается на место, трещины магическими змейками ползут в обратную сторону, как будто кто нажал на кнопку перемотки назад. Всего пара минут и порядок.

— Ва-ау, — тянет Вася.

— А то, — рискую пошевелиться, — Давай, помогу подняться. Ногу тебе уж фамильяры подлечат.

Усаживаю девчонку на скамеечку.

— Васессуарий Венедиктович, покажите мастер-класс, — склоняюсь в шутовском поклоне перед котом.

Важно подняв хвост, котейшество дефилирует к Василите, стреляя в меня зелёными лазерами глаз.

— Позёр, — бурчу под нос.

— На лавку ногу примости, — подсказываю, как будет удобнее всего.

Вася послушно укладывает ногу, на которую тут же прыгает фамильяр.

— Горячий какой, — ахает девчонка.

— Сейчас заберёт твою боль, потерпи чуть.

Потёршись мордой об ногу, котан отступает, демонстративно облизывая лапы.

— Ну а теперь и ты меня проводить можешь, — улыбаюсь. — Ступай спокойно.

Неуверенно Василиса опускает ноги, становиться с опаской. Слежу со странным удовольствием, ну точно как батя, что радуется первым шагам своего детёнка. Наблюдаю с улыбкой, как делает неуверенные шаги, подпрыгивает и хлопает в ладоши.

— Класс! Не болит совершенно!

— А то! Ну а теперь, — чешу затылок, — пойду я. Пока ещё больше не начудили.

— Завтра жду? — переспрашивает она, провожая к калитке.

— Как и договаривались, — киваю. Тем более, странный гость так и не появился. Подозрительно.

— Тогда, — вновь румянец раскрашивает её белые щёки, — до завтра?

— Да, буду на обед, вкусняшки с меня, за причинённый ущерб.

— Спасибо, — кричит уже, когда сажусь за руль.

— За что?

— За правду.

Глава 9

Емеля

— ПОДСЛУШИВАЕШЬ?! — злой, писклявый шёпот колет в подреберье. Дёрнувшись, оборачиваюсь на звук. Едва не свалившись, цепляюсь пальцами за штанину, прыгаю цаплей на одной ноге, больно бьюсь о ножку стола. На столешнице в сумерках сеней сидит кукла. Тряпичная. Живая. Я если б не был уверен, что лаской нигде не налакался, точно б решил, что белки пришли навестить.

Не прям уж я алкаш безнадёжный, в самом деле… Да, вечером бывало, у какого-то двора собираются ребята. Молодёжь и постарше народ тоже. Что ж ещё в деревне делать после работы? Те, кто при деньгах, в "Костях" прописались, остальные, чем богаты. Бабка Настасья всем рада, спирт у неё гадость, конечно, зато по карману простому работяге тоже. Не то что забугорное бухло из элитного Кощеевского бара.

В селе говорят, чертовщина творится у них там в заведении. Кто во что горазд рассказывают. Мол, спаивает и потом должником ходишь век на побегушках. Так-то у любого займи и тем же закончишь, Кощеем для того быть не надо, а всё равно болтали, что состояние на костях человеческих сколочено у местных мажоров.

— Чур меня! Бесовщина какая! — синие, не вышитые, не нарисованные, будто живые глаза голодным комарьём впились в рожу.

— Я Всё РАССКАЖУ! — вроде и шепчет, а как молотком по бетону такой звук. Морщусь, оглядываясь. Ещё не хватало, чтобы Васька меня в избе опять спалила незваным гостем, объясняй потом — откуда взялся, да зачем пожаловал. Дураку ясно, что не за сахаром. Она, может, и баба, но не прям чтоб совсем дура… Глаза красивые, умные.

— Да даром мне не надо слушать ещё! — это ж до чего дошёл! С куклой тряпичной беседовать, оправдываюсь, как перед человеком. То ли одичал за всё время в звериной шкуре, то ли сам не знаю, что за дела! К людям всегда тянулся. Чем меньше любили меня, тем больше той любви хотелось. Зависть брала, что другие, меня с виду ничем не лучше как сыр в масле, а я с рождения не пришей кобыле хвост. Только и нужен, что оводов да мух с крупа гонять.

— То-то припёрся ночью, и Ваське под бок сразу! Что мужиком кобель был, что зверем. Говорила я: могила исправит, а всё вторые шансы им подавай! Свет не померк. Тьфу, — кукла неловко поднялась на скрученные жгутики ног и принялась расхаживать по столу. Свет из окна падал длинными тенями и казалась она страшной, как из фильмов ужаса. У нас с бабкой телевизора не имелось, но в селе на улице аж пять домов были зажиточными. И там видел страхолюден всяких, в девять начинали крутить. Вот один в один! Рот неживой, а шевелится и глаза круглые как блюдца. Зрачок пустой, а смотрит за тобой, аж душу холодом пробирает!

— Подойдёшь к Ваське, я тебя сдам, ясно? — кукла остановилась на самом краю, вытянулась в окно заглянуть, и лицо тут же посветлело, как мамка за дитём наблюдает, честное слово! Жутко, кровь в жилах стынет. Да что я, не мужик всякой бесовщины бояться?! Вырос уж!

Я, как батьку сняли синего с балки сарайной, трусил до усрачки. Днём-то хорохорился ещё, а как ночь — к бабке под бок бегал. Мать не слишком привечала-то. А потом, и года не прошло, ушуршала в город. Сначала пела, что денег заработает и заберёт, но я знал, что врёт, и не слишком рассчитывал. Мы с бабкой хорошо жили. Впроголодь, правда, зато душа в душу. А как преставилась…до того дико было одному по избе ходить. Всё искал, чем забыться. Средство нашлось, компания тоже. И пошло-поехало. Когда живёшь сам себе начальник, ни перед кем не в ответе, легко под откос. Чуть качнуло не тем поветрием и летишь, как на санях по ледяной горке в февральский мороз.

— Говорю ж пропащий! — будто слыша мои мысли, кукла отвернулась от окна и подбоченилась. Руки, набитые туго, гнулись плохо, как раздутая ливерная колбаса. В сгибах будто вот-вот ткань треснет. — Надо было тебя "того", а не на исправительный срок. Сколько лет прошло, а толку никакого. Иринку в могилу свёл и по Васькину душу припёрся. У-у-у! Ирод! Хуже чёрта лысого! Глаза б не видели! — погрозив тряпичным кулаком, она закрыла глаза, и те исчезли, оставив безликую белёсую рожу, ещё более страшную теперь.

Поморщился, потёр глаза руками. Нет, уселась опять: рот есть, глаз нету. Мороз по шкуре бежит. Махнул рукой, поспешно отвернувшись. Откуда она вообще вот это вот всё знает? Про Иринку и остальное?!

— И вовсе не затем, — запоздало ответил. Вышло обиженно, но я ж в самом деле не потому пришёл.

Что мне в селе-то делать? Дом к жилью уж непригоден, родной души давно ни одной не осталось. Те, что были ровесниками, теперь вот старые мужики уже, повыросли, семьи завели. Это я как застрял в зверином теле, так и остался. Подозрительно? А то! Ещё решат, что тоже упырь какой и вилами заколют…

У нас в селе с этим быстро! Старики все рассказывают сказки про Навье. А остальные, бабы особенно, только рады. Мужикам-то что? Им бы только не пилили жёны. Попросят упыря вилами — так за-ради бога, только б свой загривок не кусала баба лютая.

— И Иринку не я. Сама утопилась, камня на шею не вешал…

— Зато приплодом одарил! — притихшая было кукла оживилась. Подскочила, как со стола спрыгнет, под ноги мне, будто от личного оскорбления, тычет пальцем, распахнула злые свои глазюки.

— Не со мной одним валандалась, — уверенный в своей правоте, огрызнулся я. Ну, правда ж, не только со мной. До того и к Илюхе-кузнецу захаживала и с Генкой на сеновале лично видал!

— А приплод всё равно твой был.

Вот упрямая тварь! Хуже сварливой жены.

— Тебе-то откуда знать? Чай не докторша с аппаратом…

— Кровь твою дурную за версту чую! Воняет, как от отхожего места, — вздёрнув острую бороду, куколка подбоченилась. — Не смей Ваську соблазнять! Узнаю только — всё ей скажу, тогда на веки вечные зверем останешься. Понял?

За окном что-то загремело, мы оба наперегонки кинулись к раме, таясь, как два партизана.

— Ещё один на мою голову, — стукнув по лбу ладошкой, запричитала кукла. — Лихо одноглазое! Это ж надо, настолько не уметь выбирать себе окружение, а?! То этого вот пригрела, хуже змеюки подколодной, то Лихо на ужины привечает! Ну ни дать ни взять сердобольная, вся в мать. А мне спасай да храни. Бедная я бедная… — качая головой, наседка эта, кудахча, сползла с подоконника и замерла у стены, как неживая. Будто и не было ничего. Ни упрёков, ни разговора странного.

Да и черт бы с ней. Вновь накинув, одолженную без спроса, рубаху юркнул за двери, чтобы обойти дом и с той стороны заявиться, как если б и правда в гости зашёл. Выждал, когда гость свалит, вырулил со стороны огородов.

— Доброго вечера, хозяюшка. До чего вкусно пахнет у тебя стряпнёй. Угостишь, может? — от запаха борща и правда живот свело. Очень хочется поесть как человек, ложкой, да за столом сидя, а не мордой в миску, чтоб вся борода потом мокрая. Фу!

— Добрый вечер… — Васька выглядела растерянной. Видать, от всего того, что успел подслушать из разговора. Выходит, что же это? Ладомила и правда ведьмой была. И эта её наследница тоже, а старики в деревне про упырей и остальных не врали со скуки?

Впрочем, если б все россказни, то разве ж превратился бы я в ласку по Иркиному хотению, щучьему велению? Как в сказке, твою мать. Что-то только сказка недобрая совершенно.

— Так ведь это… нету уже ничего. Борщ он это… упал.

— Сам? — от насмешки в голосе Васька зарделась и поджала губы.

— Помогли!

— Что ж за помощники такие, хуже монгольского нашествия?

— А тебе какое дело, до моих помощников-то? — Василиса присела на крылечко, задумчиво глядя куда-то мимо меня.

— Да не гневись уж, хозяйка, чего я тебе дурного-то сделал, что рычишь, как пёс сторожевой? — от упрёка она как-то сжалась вся, понурила плечи стыдливо. Удачно значит, я по совести кирпичом словесным. Совестливая, сердобольная, как кукла и сокрушалась.