Мию Логинова – Ведьмина Ласка (страница 32)

А затем всё разом смолкло.

Глава 29

Лесная лужайка залита светом. Красивая, лет сорока женщина с длинными светлыми косами сидит на большом валуне у воды, играя рукой с мелкими рыбёшками. Те тюкают носами в пальцы и юрко просачиваются меж ними, едва рядом появляется рыба крупнее — щука!

Вот она эта зараза!

Стоит дернуться в ее сторону, как рыба выпрыгивает из воды, перед глазами все идёт рябью, а потом — раз — и уже дородная женщина стоит рядом с той, первой.

— Опять сын твой набедокурил, — качая головой, обращается она к сидящей на камне, но в голосе нет упрека, только грусть и приятие неизбежного.

— В отца пошел… — вздыхает вторая, вновь опуская ладонь в воду.

— А столько надежд было…

— Индрик, как понял, что скрыла ребенка от него и родила, так расстарался сына найти да совратить, — от тоски в тоне у меня самого аж в груди заныло. По всему выходило, что женщина вот так с теплом оправдывала непутевого своего сына, с той любовью, которой я никогда от матери и не знал. — На все, ирод, готов лишь бы не сбылось пророчество старое.

Женщина обернулась и махнула мне рукой:

— Подходи уж ближе, раз пришел.

Я шагнул в их сторону, та, что недавно была щукой, улыбнулась:

— Ну здравствуй, Емеля. Вот и свиделись.

— Это ты меня прокляла! — зло выплюнул я, глядя в ее спокойное, как озёрная гладь лицо.

— Ты так ничего и не понял. Не я тебя прокляла. Ты зарок богам дал и не сдержал. Вот и пришла расплата по-содеянному. Слово-то, коли даёшь, держать надо. А не можешь, так нечего клясться да божиться.

— Я ребенком был! — Ну в самом деле, что за дела с ребенка спрашивать. Много я понимал в те годы-то!

— Это когда обещал ребенком, а когда зарок нарушил — уж вырос лось редкий, — не повышая голоса мягко улыбнулась щука. И, будто услышав, что мысленно рыбой ее зову чуть заметно поморщилась:

— Рожана я, Емеля. Покровительница беременных и детей.

— Так вот почему за Иринку с приплодом наказала.

Вообще-то так себе справедливость за чужие грехи наказывать. А ещё богиня…

— Наказал ты себя сам, ещё раз говорю. Но спорить не буду, Ирину к тебе я направила. Верила, что есть в тебе свет и примешь ты ее вместе с сыном под сердцем.

— А если б и принял, вам что с того? Намолила что ли? Вроде тоже не без греха была, — я никак не мог понять, почему Ирка нагуляла, а наказан я за ее грехи.

— Совратил ее девчонкой ещё молоденькой Индрик — зверь, — вступилась вторая. Я только сейчас заметил, что там, где она сидела, камень пророс свежей травой. Женщина проследила взглядом и улыбнулась. — Мать сыра земля я, Емельян.

Я всматривался в глаза ее и черты лица, все никак вспомнить не мог, где видел. Вот как будто встречались недавно. Где?

— Снасильничал, соблазнил силой великой, а уж по рукам она потом пошла… Являлся он к ней каждый год на две ночи, как выходил из подземных своих чертогов. И строго-настрого велел не заводить дитя. Предсказано ему, что сын его убьет, вот и остерегается…

— Так то он ее утопил, как про дитё прознал… — И вроде никто мне тот младенец, а в душе встрепенулись злость на нерадивого отца. Что мой был безответственный, что этот…

Женщина кивнула.

— А если б принял ты Иринку, то стал бы ребенок под твоей защитой ходить и скрыли бы боги его от Индрика. Вырос бы мальчик, да, может, смог победить отца.

— А ваш сын… — они ведь и так знали, что я подслушал первую часть разговора, чего таиться. Любопытно все же.

— А с моим сыном ты знаком… Федор его зовут. Растила я его в любви, надеялась, что сможет отца погубить, как в предании велено, да рассказали добрые люди ему, кто отец и что снасильничал он меня, Федор бросился мстить. Месть чёрное, злое чувство и не справился с тьмою. Совратил его отец сладкими речами… Ты ведь тоже не хотел отцовской тропой идти… Да не так это просто, — она вновь с тоской покачала головой и умолкла, приложив палец к губам: — Тебя зовут, слышишь?

Я прислушался. И правда Васькин голос. Тихий, плачем болючим по сердцу.

— Я умер, да?

— Не совсем. Ещё сможешь вернуться, если захочешь. Раз уж успел ей так дорог стать, что зовёт, — вмешалась щука. Глаза у нее стали водянистые, рыбьи. Жуткие глаза. — Хочешь вернуться к ней?

— Хочу! — не раздумывая выпалил я. С одной стороны, вроде бы и нечего мне в той жизни ловить. Ни угла своего, ни семьи… С Васькой мы дурно расстались опять же, но не просто ж она по мне убивалась так. Может, и на мою долю богами не один лишь деготь припасен. Только теперь я ученый был, знал, что с этими надо ухо востро. — Какой ценой?

Женщины переглянулись и тихонько засмеялись.

— Запал ты ей в душу, готова жизнь с тобой на двоих делить. Вдвое меньше будет ваш век, зато вместе, — отсмеявшись, ответила Рожана.

Вот, значит, как… Паразитом. Сосать, как пиявка ее жизнь?

— Нет. Так мне не надо.

— Тогда умрёшь ведь, — напомнила щука.

— Значит судьба моя такая. Пусть умру, но жизнь ее пить не стану. Васька молодая совсем девчонка. У нас и не было ничего. Забудет через годик, найдет свое счастье и доживет до седин. Детишек нарожает… Пусть будет счастлива.

И хоть горько было, что всего этого у меня не будет, но я решил твердо. Представил себе, какие милые будут детишки у Васьки: пухлощекие, голубоглазые. И кукла эта противная станет их развлекать до заливистого смеха… Я б ее даже терпеть согласен, чтоб детишки эти и Васька улыбчивая моей были сказкой, а не чужой… Но раз высока цена, то не надобно мне. Не смогу я смотреть, как стареет вдвое быстрее сверстниц и знать, что моя в том вина. Голос становился сильнее. Песня оплетала меня и будто тащила назад, так что пришлось вцепиться руками в берёзку.

— Ну раз ты решил… воля твоя, — Рожана подняла руку, резко сомкнула пятерню и зов стих. — Будет у твоей Василисы все, что ты нагадал. И детишки, и счастье. Считай, что подарок ей на прощание вымолил. А теперь иди. Тебе пора.

Тело мое вдруг стало лёгким, голова наполнилась воздухом и стало блекнуть Василисы лицо, кукла ее, память о бабке и матери… все продернулось дымкой.

— Я все забуду? — голос собственный тоже казался теперь мягким шевелением ветра в берёзовых ветках.

— Забудешь, Емеля. Все забудешь. Освободишься душой. Ступай.

И поляна померкла.

Глава 30

Василиса

Минуты растянулись в вечность. Расплавленное серебро мерцая ярко, вдруг ударив по глазам яркой вспышкой, померкло. Вместе с этим затихли птицы, смолкли шепотки в стае Волкова. Поляну укрыла мёртвая тишина.

Кожа Яна как будто стала разом прозрачной, черты лица заострились, будучи всё ещё покрытыми кровавой коркой.

— Это ведь… не может быть, — дрожа всем телом, хрипло прокаркала я, пытаясь потянуться, прикоснуться ладонью к пергаментно-белому лбу. Однажды, очень и очень давно мне довелось видеть такое же. Именно так умерла мама, изменившись в одночасье: румяное, налитое жизнью и светом лицо покрылось особым отпечатком смерти мигом. — Он сделал свой выбор, девочка, — Заряна, перехватив мою руку за локоть, больно ее сжала. — Нет больше права у нас дёргать и звать его душу.

Сделал…Услышав слова женщины, обернувшись волками, протяжно, горько взвыла часть стаи, словно провожала в последний путь своего собрата, хотя, почему словно, Ян ведь и был оборотнем в каком-то роде.

Обессилено опустившись на колени, я дала тонкой струне надежды, что звенела напряжением внутри, оборваться, затапливая сознание тягучей, чёрной пустотой. Словно вторя мне и поддерживая, солнце начало опускаться за горизонт, придавая окружающему миру траурный, пепельно-оранжевый оттенок. Вокруг стояла глубокая тишина, которую нарушал только редкий шорох ветра и тихие вздохи тех, кто не обернувшись все еще обступали нас в человеческой ипостаси.

И что дальше?

— Всеволод устроит захоронение. По воле богов и навьим заветам. В яви он давно нежилец был, — видимо, я спросила вслух, так как Заряна, поднявшись с колен, положила магическую серебрушку Яну на лоб, оторвав перед этим трёхцветные нити. — Будь сильной, — её голос был мягок, но одновременно твёрд. — Тебе предстоит многое пройти, многое выучить и много кому помочь.

— Помочь? Чем и кому?!

— Маша, например, — Заряна кивнула в сторону Волкова, — ты ведь так и не поняла, да, в чём твоя сила? Фамильяры Яги, маленькая ласка и мужчина, понявший и принявший себя?

— Ты — Берегиня, как и я.

— Добро, сила, помощь и принятие… — Взгляд метнулся к Всеволоду, что бесшумно подошёл к нам, — в навьем Берегини усматривают в каждом из нас душу, страждущую и ищущую путь. Их слово — это шёпот воды, мелодия природы, где каждый звук — рассказ о жизни, о любви, о боли и радостях. Каждым своим действием, Берегини учат нас любить и ценить мир вокруг, напоминая о вечной связи с природой.

— Ты помогла Маше Волковой принять и осознать свои страхи, — мягко перехватив слово, напомнила Заряна, — только с тобой у неё получилось принять себя, найти то единение женского начала и Матери Сырой Земли, что даря нам свои богатства кормит и взращивает новые поколения, сама того не ведая, играючи, стала ей проводником. Ты стала, для утративших хозяйку, фамильяров новым якорем и источником силы, благодаря которому они смогут жить и помогать другим, словом и делом. Ты оживила родовой оберег, и, конечно же, ты помогла душе Емельяна очиститься и выбрать правильный путь.