Митрополит Иларион – Тайна Богоматери. Истоки и история почитания Приснодевы Марии в первом тысячелетии (страница 31)

Кирилл оспаривает иудейское понимание пророчества Исаии, согласно которому в этом тексте говорится не о Деве, а о молодой женщине, и само пророчество относится не к Христу, а к царю Езекии[275]. Он также подробно останавливается на происхождении Девы Марии от царя Давида[276]. Оппонентам из стана иудеев Кирилл задает такой вопрос: «что труднее, рождать неплодной старой жене, уже не имеющей обыкновенного у женщин, или родить юной Деве?» Если иудей верит в то, что девяностолетняя Сарра зачала (Быт. 17:17), то пусть поверит и в рождение Христа от Девы. И если жезл мог превратиться в змея (Исх. 4:3), то «неужели из девического чрева, по воле Божией, не родится Младенец?» И если жезл первосвященника Аарона процвел (Чис. 17:8), то «не мог ли [Бог] даровать Деве рождение, для истинного Первосвященника?» И если Ева родилась из ребра Адама, то «неужели из ребра мужа без матери Ева родиться могла, а из девственной утробы без мужа младенец родиться не может?»[277]

Антииудейская направленность толкования Кирилла не в последнюю очередь связана с тем, что будущие христиане, к которым он обращался, жили в окружении иудеев. Однако в Иерусалиме проживало и немало язычников, и Кирилл вооружает своих слушателей также аргументами против них. Отвергая рождение Христа от Девы, язычники при этом верят в греческую мифологию:

Эллинам заградим уста их собственными мифами, ибо вы, говорящие, что бросаемые камни превращались в людей[278], почему говорите, что невозможно родить Деве? Вы, баснословящие, что из мозга родилась дочь[279], почему говорите, что невозможно родиться Сыну из девственной утробы? Вы, говорящие, что Дионис произошел из бедра вашего Зевса[280], почему отвергаете нашу истину? Знаю, что говорю недостойное собравшихся слушателей, но, чтобы ты при случае мог обличить эллинов, я предлагаю это, обращая их собственные мифы против них же[281].

Для современного читателя приводимые Кириллом аргументы вряд ли покажутся убедительными, но аудитория, с которой он общался, жила в специфическом окружении, и он должен был снабдить своих слушателей простыми аргументами в защиту христианского учения о рождении Христа от Девы. Им предстояло, приняв Крещение, вернуться в мир, где они непременно соприкоснутся и с иудеями, и с язычниками.

Наконец, Кирилл полемизирует и с различными ошибочными интерпретациями рождения Христа от Девы, возникавшими в разное время на христианской почве:

Мы признаем Слово истинно вочеловечившееся, не от хотения мужского или женского, как говорят еретики, но, по Евангелию, от Девы и Духа Святого вочеловечившееся, не призрачно, а истинно… Заблуждения еретиков многосложны. Одни из них говорят, что Слово это вовсе не родилось от Девы; а другие, что Оно, хотя и родилось, но не от Девы, а от женщины, жившей с мужем; а некоторые утверждают, что Христос вочеловечившийся — не Бог, но какой-то человек обоженный. Они осмелились сказать, что не предвечное Слово вочеловечилось, но какой-то человек по преуспеянии своем получил венец. Ты же… веруй, что Тот Самый Единородный Сын Божий — Он же родился снова от Девы. Поверь словам евангелиста Иоанна: «и Слово стало плотию, и обитало с нами» (Ин. 1:14). Слово вечное от Отца рождено прежде всех веков, а напоследок приняло для нас плоть[282].

О Деве Марии Кирилл говорит как о Новой Еве: «Через деву Еву пришла смерть, чрез Деву же, или лучше, из Девы долженствовала явиться и жизнь, чтобы как ту прельстил змей, так и Этой благовестил Гавриил»[283]. Здесь в сжатом виде изложена теория рекапитуляции, которую за два века до Кирилла более пространно изложил священномученик Ириней Лионский.

В завершение Кирилл говорит о Деве Марии как образце девства, призывая своих слушателей к чистоте и целомудрию:

От Девы родился Творец девственных душ… Чистое и непорочное рождение. Ибо где дышит Дух Святой, там нет никакой нечистоты. Непорочно плотское рождение от Девы Единородного… Да поклоняемся рожденному от Девы Господу, и да познают девы венец своего состояния, да познает и чин монашеский славу чистоты, ибо мы не лишаемся достоинства за чистоту… Да не предаемся невоздержанию, но да хвалим имя Христово. Познаем славу чистоты, ибо она есть венец ангельский, вещь, превышающая человека. Будем хранить тело, имеющее воссиять подобно солнцу. Для малого удовольствия не оскверним сего, столь славного тела. В краткое время, в один час совершается грех, а стыд чрез многие годы вечно продолжится. Заботящиеся о чистоте — суть ангелы, живущие на земле. Девы имеют часть с Марией Девой[284].

Мы видим, что изъяснение догмата о рождении Христа от Девы, защита этого догмата от нападок иудеев, язычников и еретиков, занимают существенное место в том огласительном курсе бесед, который Кирилл проводил в Иерусалимской церкви для готовящихся к Крещению. Это является еще одним свидетельством того, насколько прочно данный догмат вошел в сердцевину христианского вероучения к середине IV века.

Кириллу Иерусалимскому также приписывается проповедь на праздник Сретения Господня, аутентичность которой обычно подвергается сомнению на том основании, что в его времена такого праздника не было. Однако под конец его пребывания на посту Иерусалимского епископа этот праздник уже существовал, о чем свидетельствует римская паломница Эгерия, посетившая Иерусалим. Поэтому вопрос об авторстве остается открытым[285].

Автор проповеди, отталкиваясь от рассказа из Евангелия от Луки о том, как Младенец Иисус был принесен в храм и встречен там праведными Симеоном и Анной, излагает учение о Христе как Богочеловеке. Подчеркивается Его равенство с Богом Отцом: Он — «Сущий, и прежде Сущий, и Отцу соприсносущный: Единородный, Единопрестольный, Единославный, Единосильный, Равномощный, Всесильный, Безначальный, Несозданный, Неизменный, Неописанный, Невидимый, Неизреченный, Непостижимый, Неосязаемый, Недомыслимый, Неограниченный»[286]. Принесение Младенца Иисуса в Иерусалимский храм, согласно автору проповеди, имеет глубокий символический смысл: «Сам дар, и Сам храм есть: Сам Архиерей, Сам жертвенник, и Сам очистилище, Сам и приносящий, Сам и приносимый за мир в жертву, Сам и древо жизни и знания (Быт. 2:9). Сам Агнец, и Сам огнь: Сам всесожжение, Сам и нож духовный (Еф. 6:17): Сам и Пастырь, Сам и овца; Сам жрец, и Сам и закалаемый: Сам приносимый, и Сам жертву принимающий; Сам закон и Сам ныне под законом бывающий (Гал. 4:4)»[287].

Говоря о рождении Христа от Девы, автор проповеди обыгрывает ставшую уже традиционной метафору затворенных врат. О Христе в проповеди говорится, что Он на кресте «сокрушил адовы вереи вечные и заключил преславно девические двери»[288]; Он — един, «от единой Девы родившийся, и девственных врат не разверзший»[289].

Василий Великий

Еще одним крупным христианским центром на востоке Римской империи был город Кесария в Каппадокии. Незадолго до смерти Афанасия Великого архиепископом этого города стал Василий, вошедший в историю Церкви с наименованием «Великий» (†379). В стане борцов с арианами он сменил Афанасия на лидирующей позиции и сохранял ее вплоть до своей смерти. В юности он получил блестящее образование в Афинской академии — главном языческом училище Восточно-Римской империи. В зрелом возрасте принял Крещение, стал священником. Когда в 370 году он был избран архиепископом Кесарии Каппадокийской, в его подчинении оказалось пятьдесят епископов, из которых большинство сочувствовало арианству.

За время, прошедшее с начала арианской смуты, у Ария появились ученики и последователи. Сместились и акценты в полемике. Так, например, одной из главных тем полемики во времена Василия Великого стала тема познаваемости или непознаваемости Бога. Последователь Ария Аэций утверждал: «Я так отлично знаю Бога и так разумею Его, что столько не знаю себя, сколько знаю Бога»[290]. Ученик Аэция Евномий, епископ Кизический, также вслед за своим учителем утверждал полную познаваемость сущности Божией для человека: «О сущности Своей Бог знает ничуть не больше, чем мы; нельзя сказать, что она ведома Ему более, а нам менее»[291].

Святитель Василий Великий. Фреска. 1105–1106 гг. Церковь Панагии Форвиотиссы (Панагии Асину), Никитари, Кипр

Весь процесс богопознания сводился Евномием к тому, чтобы из множества имен Божиих выбрать такое, которое было бы Ему «соприродным» и передавало бы Его сущность. Вслед за Аэцием он считал таким «соприродным» именем Бога Отца имя «нерожденный» (ἀγέννητος). Соответственно, Сын как рожденный от Отца иноприроден Отцу и не может именоваться Богом.

Именно учение Евномия стало главным объектом критики Василия Великого. В трактате «Опровержение на защитительную речь злочестивого Евномия» он писал, что «и в Отце, и в Сыне имена не означают сущность, а только показывают отличительные свойства, так что никоим образом из разницы в именах нельзя выводить противоположность в сущности»[292]; имена «рожденное» и «нерожденное» суть «некие отличительные свойства, умопредставляемые в сущности и руководствующие к ясному и неслитному понятию об Отце и Сыне»[293]. Соответственно, имя «рожденный» обозначает лишь одно из свойств Сына и Его отличие от нерожденного Отца, но при этом не указывает на то, что Он не Бог, или что Он не равен Отцу, или что Он иноприроден Ему.