Митрополит Иларион – Тайна Богоматери. Истоки и история почитания Приснодевы Марии в первом тысячелетии (страница 26)
Ефрем ставил перед собой ту же задачу, что и его греческие современники: он тоже противостоял ересям и формулировал для своих сирийских читателей богословское учение Церкви. Но арсенал средств, которым он пользовался, был иным: он облекал богословские истины не в доспехи четких догматических дефиниций, а в пестрый наряд поэтических символов и метафор[198].
За различием в выборе средств стояло и различие в самом богословском методе. Для Ефрема богословие — не попытка что-либо определить или обосновать; богословствовать для него не значит говорить о Боге или размышлять о Боге; богословствовать — значит воспевать Бога в молитве. Истины христианской веры должны быть не столько осмыслены, обдуманы, определены и обоснованы, сколько пережиты верующим в молитвенном опыте. Именно такой подход будет характерен для авторов большинства богослужебных текстов Православной Церкви.
Гораздо чаще, чем греческие отцы, Ефрем Сирин пользовался различными образами и метафорами для объяснения богословских истин. Характерными для богословского языка Ефрема являются метафоры и образы, связанные с одеждой, одеванием и раздеванием. Вся история спасения описывается им при помощи этих образов: «невидимый, неприступный, непостижимый Творец „облекается“ в сотворенную Им природу, чтобы стать доступным творению»; восприняв на Себя человеческую природу в Боговоплощении, Христос «облекся в Адама»; «при сотворении Адам и Ева (то есть человечество) были облечены в одеяние славы (или света), однако они лишились его в грехопадении»; после грехопадения первых людей «цель Бога по отношению к человечеству состояла в том, чтобы снова облечь его в это одеяние славы»; в Ветхом Завете Бог «надевает на Себя человеческие имена», а в Новом Завете «облекается телом»[199].
Ефрем Сирин. Книжная миниатюра. Византия. XIII век. Греция. Афонские библиотеки
Канон евангельских чтений. Миниатюра Евангелия Рабулы. VI в. Сирия
Творения Ефрема Сирина отличаются от сочинений современных ему греческих отцов не только языком, общей тональностью, богословской методологией, образным строем. Они также отличаются тематикой. Мы видели на примере Афанасия и увидим на примере других греческих отцов IV века (Василия Великого, Григория Богослова, Григория Нисского и Иоанна Златоуста), что мариология их специально не интересовала: они упоминали о Деве Марии лишь в контексте учения об Иисусе Христе как Боге воплотившемся, принявшем от Нее человеческую плоть. Для Ефрема дело обстояло иным образом: он гораздо чаще обращает внимание на Саму Деву Марию, посвящает Ей отдельные беседы и гимны. Проникновенные размышления о Марии содержатся как в поэтических текстах Ефрема, так и в его прозаических беседах и толкованиях.
Некоторое количество произведений Ефрема относится к жанру «мемре» (сир.
К жанру «мадраша» относится цикл «Песнопения на Рождество», в котором большое внимание уделяется Деве Марии.
Знакомая нам по трудам священномученика Иринея Лионского тема Марии как Новой Евы раскрывается Ефремом в целом ряде поэтических образов и сравнений:
Адам был причиной болезни происшедшей от него жены; ныне отъята болезнь его[201], потому что Дева родила ему Спасителя. Родительницу Еву родил муж, никогда не рождающий. Насколько же вероятнее, что Дщерь Евы родила Сына без мужа! Девственная земля родила Адама — владыку земли; ныне Дева родила Адама — Владыку небес[202].
В девстве своем листьями бесславия прикрылась Ева; Матерь же Твоя — Дева — облеклась ризой славы, которая покрывает всех. Малый покров плоти дала Она Тому, Кто все покрывает.
Блаженна Та, у Которой в сердце и уме обитаешь Ты! Чрез Тебя, Сын Царев, Она — палата Царева; чрез Тебя, Архиерей, Она — Святое святых. Нет у Нее забот и попечений о доме и о муже.
Норой и пещерой проклятому змию послужила Ева, потому что вошел и вселился в нее лукавый его совет, а потом, став прахом, сделалась она и пищей ему. Ты — наш хлеб, Ты — наше благородство, наша риза славы[203].
Еврейские дщери, воспевавшие некогда плачевные Иеремиины песни, вместо этих горестных песнопений, заключавшихся в письменах их, стали теперь из тех же священных книг воспевать песни радости. Сокровенная в их словах сила так пророчествовала: «Возведи из шеола очи свои, Ева, и возвеселись в день сей, потому что Сын Дщери твоей, как врачевство жизни, нисшел [с небес] воскресить матерь Своей Матери. Благословенный Младенец попирает ныне главу уязвившего ее змия»[204].
Утроба Девы сравнивается с храмом, обителью, одеждой, оружием, чертогом:
Благословен Обитающий в [Материнской] утробе, в которой устроил Себе и храм, чтобы обитать там, и обитель, чтобы пребывать в ней, и одежду, чтобы украшаться ею, и оружие, чтобы победить им![205]
Покойся в тишине на лоне Матери Своей, о Сын Превознесенного! Детское веселие неприлично Сынам Царевым. О Сын Давидов, Ты досточтим! Ты, Сын Марии, в сокровенном чертоге соблюдаешь пристойность[206].
Богородица с младенцем Христом. Миниатюра Евангелия Рабулы. VI в. Сирия
Иосиф является хранителем девства Марии. Поэт сравнивает его роль со служением священника в Иерусалимском храме. Иосиф сравнивается также с Моисеем:
Жена служит мужу, потому что он глава ее. Иосиф же предстоит и служит Господу, Который — в недрах Марии, и служит как священник пред кивотом Твоим ради обитающей в нем святыни Твоей.
Моисей принес каменные скрижали, начертанные Господом. Иосиф изнес на среду чистейшую скрижаль, в которой обитал Сын Творца. Моисеевых скрижалей не стало, потому что Ты наполнил вселенную учением Своим[207].
Говоря о девстве Марии, Ефрем обращается к сюжету, который знаком нам из «Протоевангелия Иакова»: о проверке девства Марии при помощи «воды обличения». В этом древнем обычае поэт видит таинственное предзнаменование событий новозаветной истории:
Если муж ненавидел жену свою, то должен он был дать ей разводную и потом отпустить ее (Втор. 24:1). Если подозревал ее в нарушении верности, то обличали ее водой обличения (Чис. 5:18). Если обвинял напрасно, то представляли «признаки девства отроковицы», то есть «девическая» (Втор. 22:15). Перед Марией умолкает всякое обвинение, потому что Она была пренепорочная Дева.
«Вода обличения» и «признаки девства» еще прежде вразумляли Иудеев, чтобы, когда придет Господь всякого чревоношения и они будут клеветать на чрево, в которое вселится Он, удостоверило их в пришествии Господнем самое девство, сохранившееся по рождении[208].
Образом девства Марии является незасеянная земля, в которую ввергается божественное зерно, чтобы принести плод. К этому образу Ефрем постоянно возвращается:
Девственная земля родила Адама — владыку земли; ныне Дева родила Адама — Владыку небес[209].
Из земли жаждущей забил Источник, Которого достаточно, чтобы утолить жажду всех народов.
В утробе Девы, как на камне, прозябло Семя и принесло обильные плоды…
Посеянное в землю пшеничное зерно в третий день взошло и наполнило собой житницу жизни…
Зимой, которая бесплодной делает землю, Дева познала рождение.
В месяц Канун[210], когда перестает рождать земля, рождает Дева[211].
Видя, что Мария, земля жаждущая, произрастила из Себя Плод — Сына, дивного и чудного, сугубо да восхвалит Она Того, Кто есть великое море всех благ. Ему — прославление![212]
«Я — земля, Ты — делатель. Ты, посеявший Себя во чреве Матери Своей, посей во Мне слово Свое!»[213]
В шестнадцатое лето[214] да славословит пшеница, таинственно изображающая собой Делателя, Который в неплодную землю посеял плоть Свою. И она возросла выше всего и дала новый хлеб. Благословен Чистый![215]
На целомудрии Марии и Ее девстве Ефрем делает особый акцент. Девство отличает Марию от героинь ветхозаветной истории:
Кому подобен Ты, радостный и достолюбезный Младенец? Матерь Твоя — целомудренная Дева, Отец Твой незрим, даже и серафимы не могут видеть Его. Кому Ты подобен? Поведай нам это, о Сын Милосердного[216].
Блаженна Мария, Она без обетов и моления, в девстве Своем зачала и родила Господа всех, которые рождались и будут рождаться от жен[217], — Господа всех целомудренных и праведных, священников и царей[218].
Фамарь в доме Давидовом поругана Амноном, — и погибло девство обоих. Но Моя жемчужина не погублена, она сокрыта в Твоей сокровищнице, Ты ею украшен[219].
Приснодевство Марии, то есть сохранение Ею девства после рождения Христа от Духа Святого, не вызывает сомнений у святого Ефрема:
Мария, зачавшая Его, возгнушалась браком; да не любодействует и душа, в которой обитает Он.
Поскольку Мария ощутила Его в Себе, то не коснулась брачного ложа; так обитает Он в целомудренных, если ощутят Его в себе[220].
Прежде пришествия Твоего невестой была Она Тебе по естеству. По пришествии Твоем, Святой, зачала Тебя сверхъестественно и, родив Тебя, свято пребыла Девой[221].