Митрополит Иларион – Тайна Богоматери. Истоки и история почитания Приснодевы Марии в первом тысячелетии (страница 104)

Говоря о том, что Богородица «пространнее небес», проповедник отмечает: «Не размерами тела стала Она просторнее неба, — действительно, как тело величиной в три локтя, да еще все время усыхающее, сможет соперничать по ширине и длине с небом? — но благодатью Она превзошла меру всякой высоты и ширины, ибо Божественное превыше сравнения»[1266].

Локоть составлял около 46,3 см. Если понимать слова Дамаскина буквально, то рост Девы Марии, по его мнению, был около 140 или 150 см. Но откуда у него такие сведения? Очевидно, он ориентировался на конфигурацию пещеры, в которой было, по преданию, положено тело Богородицы. Эту пещеру, как мы помним, описывал Андрей Критский, упоминавший о впадинах, «которые в скале представляют отображения, свойственные священным членам»[1267]. Именно эта гробница послужила для Иоанна Дамаскина источником сведений о росте Девы Марии.

Первое Слово завершается молитвенными обращениями к Богородице как «Благой Владычице», «Родительнице Благого Владыки», Которая способна привести верующих «в безбурную гавань Божественной воли», удостоить их будущего блаженства и сладостного озарения от Лица воплотившегося из Нее Бога Слова[1268].

Во Втором Слове на Успение Иоанн Дамаскин вновь говорит о приснодевстве Богородицы: «Сегодня в премирный и небесный храм приводится святая и единственная Дева, Которая так возжелала девства, что в Ней, словно в некоем чистейшем пламени, получило свое полное выражение. Ведь всякая дева, рождая, нарушает девство. Она же и до рождества, и в рождестве, и после рождества пребывает Девой»[1269]. И далее воспроизводит учение об обожении, проходящее красной нитью через всю восточно-христианскую святоотеческую письменность: «Сам Единородный Сын Божий, будучи Богом и единосущным Отцу, соделал Себя человеком из этой девственной и чистой утробы — и я, человек, обожился, смертный стал бессмертным и снял кожаные одежды (Быт. 3:21). Ибо я совлек с себя тление и одеждой Божества имею на себе нетление»[1270].

Иоанн Дамаскин спрашивает, в каком смысле можно говорить о смерти применительно к Той, «Которая в чреве носила Ниспровержителя смерти». И отвечает, что «Она подчиняется законоположению Рожденного Ею, как дочь ветхого Адама подпадает под ответственность отца, ибо и Сын Ее, Который есть Сама Жизнь, не отверг этого закона. Однако, как ставшая Матерью Бога Живого, Она по достоинству к Нему переносится»[1271]. Ее смерть, таким образом, сравнивается со смертью Христа. Однако, в отличие от Христа, сошедшего во ад после смерти, Она туда не сходит: «Как примет Ее внутрь себя ад? Как нетление посягнет на живоприемное тело? Это совершенно несоответственно и чуждо Ее богоносной душе и телу… Невозможными для [Богоматери] явились страшные стези ада, но был Ей приготовлен прямой, ровный и легкий путь на небо»[1272].

Богородица, говорит Дамаскин, «возлегла на небольшом ложе в городе Давидове»[1273]. Об этом ложе проповедник уже упоминал в конце Первого Слова, но здесь считает необходимым сказать подробнее и поделиться собственными переживаниями при посещении места погребения Богородицы:

Но здесь я дошел в своем слове до того [места], где должен выразить свое чувство, [которое я испытывал], когда пылающий жарчайшим и бурным огнем любви и охваченный неким волнением и слезами радости, я как бы обнимал это ложе, блаженное и прекрасное, преисполненное чудес, принявшее живоначальное тело и удостоившееся освящения от Твоего соседства, и [мне казалось], что я касаюсь своими руками самой священной, всесвященной и богоприличной скинии. Мои члены осязали очи, уста, лоб, тело, ланиты, и я ощущал прикосновение, производимое как бы имеющимся телом, хотя и понимал, что не мог видеть желаемое глазами. Ибо как [можно было увидеть] то, что было восхищено ввысь, в небесные святилища. И все это — нынешний [праздник][1274].

Гробница Богородицы. Престол, установленный над ложем. Храм Успения Богородицы в Гефсимании

Значительная часть проповеди посвящена изложению чудес, произошедших при Успении Богородицы. Сведения о них, как отмечает Дамаскин, «весьма сжатые и краткие, передававшиеся от отца к сыну, мы получили издревле»[1275]. Очевидно, речь идет об апокрифических сказаниях об Успении, которые были известны Иоанну и которыми он воспользовался при составлении этой проповеди. Одновременно он опирается на ареопагитский трактат «О божественных именах».

При кончине Богородицы присутствовали апостолы, которых «со всех концов земли в Иерусалим доставило облако». Вместе с апостолами «прибыли их последователи и преемники». Присутствовало также «богоизбранное общество Иерусалимлян». Частью этой священной стражи стали «отрасли древних праведников и пророков». Не остался безучастным и сонм ангелов[1276].

Каждый из участников события воспевал гимны в честь Богородицы. Произошло даже «состязание и борьба [речей], не с тем, чтобы одна превзошла другие… но чтобы не упустить ничего в сильном стремлении воспеть Бога и прославить Божию Матерь». Адам и Ева воскликнули: «Ты, блаженная дочь, упразднила наказание за наше преступление. Ты, унаследовав от нас тленное тело, родила нам Одеяние нетления». Пророки говорили: «Ты исполнила наши проречения; Ты принесла долгожданную радость». А святые, прибывшие на погребение, произносили такие слова: «Пребудь с нами, утешение наше, единая на земле наша отрада. Не оставляй нас осиротевшими, Матерь, ради любви нашей к Сыну Твоему»[1277].

Далее в своем описании кончины и погребения Богоматери Иоанн Дамаскин следует «Сказанию об Успении», повествуя и о том, как Христос явился, чтобы взять душу Своей Матери на небо, и о приготовлении Богородицы к погребению, и о погребальной процессии, и о нечестивом иудее, пытавшемся опрокинуть одр, из-за чего у него отвалились обе руки, и о том, как тело Богородицы было положено в гробнице в Гефсимании, откуда Она «на третий день возносится в небесные обители»[1278].

Неожиданно проповедник делает экскурс в языческую обрядность и рассказывает о том, как совершаются празднования в честь древнегреческой богини Реи или Кибелы[1279]:

Итак, придите, будем и мы сегодня праздновать исходный праздник Матери Божией без свирелей и корибантов[1280] и не совершая вакхических шествий в честь Матери ложноименуемых богов, которую они, безумцы, измышляют многодетной, а слово истины представляет бездетной. Они [эти боги] суть не что иное, как демоны и призраки, подобные теням, которые зловредно представляются тем, чем не являются… А то, что род демонов является бестелесным, вполне ясно даже для слепых очами разума. Ведь где-то в своих сочинениях Гомер сказал, описывая состояние чтимых им богов: «Ибо не брашен не едят, ни от гроздей вина не вкушают. Тем и бескровны они и бессмертными их нарицают»[1281]… Весьма справедливы слова Гомера «их нарицают». Они лишь называются бессмертными, не являясь тем, чем их называют. Ибо они умерли злой смертью[1282].

Это отступление от основной темы призвано подчеркнуть отличие христианского праздника от языческих мистерий. За четыре столетия до Иоанна Дамаскина святитель Григорий Богослов писал в Слове на Крещение Господне:

Опять Иисус мой, и опять таинство — таинство не обманчивое и безобразное, таинство не языческого заблуждения и пьянства… но таинство высокое и божественное, подающее нам высшее сияние… Тайноводствуют ли к чему-либо подобному эллины? Для меня всякий их обряд и таинство есть сумасшествие, темное изобретение демонов и произведение ума, находящегося в их власти… Наши праздники — не рождения и сокрытия Зевса, критского тирана, не крики, рукоплескания и пляски вооруженных куретов…[1283] не свирели и корибанты, не те обряды, которые в честь Реи, матери богов, совершаются посвящающими и посвящаемыми…[1284]

Богоматерь Аристократуса. Икона. XIII в. Монастырь Ватопед, Афоне

Иоанн Дамаскин почти буквально повторяет Григория Богослова, когда говорит о «свирелях и корибантах», но расширяет свое описание языческих празднеств за счет цитаты из Гомера. Подчеркивается не просто иллюзорность языческих богов, но и их демоническая натура. То, что языческие боги — это демоны, было общим местом христианской литературы, начиная с апологетов II века.

Языческим богам противопоставляется Единый истинный Бог, а «матери богов» — Матерь Божия. Подчеркивается, что Она не богиня, и всякое отождествление Ее с языческими богинями недопустимо:

А Тот, Кому мы поклоняемся, есть Бог истинный, Бог, Который не переходил из небытия в бытие, вечно Сущий от вечно Сущего, Который превыше всякой причины, слова и понятия как времени, так и естества. Мы чествуем и почитаем Матерь Божию, не приписывая Ей безвременное рождение [Сына] по Божеству, — ведь рождение Бога Слова безвременно и совечно Отцу, — но исповедуем второе рождение через добровольное воплощение, которого причиной Ее и знаем, и именуем. Ибо Сущий безначально бесплотным воплощается «нас ради и нашего ради спасения», чтобы подобным спасти подобное; и, воплотившись от этой священной Девы, без сочетания рождается, Сам будучи весь Богом и весь став Человеком: весь Бог с плотью Своей и весь Человек со Своим пребожественным Божеством. Итак, зная эту Деву как Матерь Бога, мы празднуем Ее успение, но не именуем Ее богиней, — прочь от нас подобные россказни эллинской глупости; ведь мы и смерть Ее возвещаем, — но мы Ее знаем как Матерь Бога, потому что Бог воплотился [из Нее][1285].