17 июля Патриарх Алексий II и епископат Русской Православной Церкви обратились к президенту с настоятельной просьбой подписать и ввести в действие Закон, выразив убеждение, что это «будет положительно воспринято подавляющим большинством российских верующих»[206]. Однако 22 июля 1997 года президент Ельцин, поддавшись грубому политическому давлению (в котором участвовали и Папа Римский Иоанн Павел II, и президент США Б. Клинтон, и группа американских конгрессменов), отклонил новый Закон.
Два дня спустя Патриарх Алексий II выступил с заявлением, в котором выразил сожаление об отклонении Закона и удивление масштабностью агрессивного давления в духе «двойных стандартов» на российские власти. В тот же день митрополит Кирилл дал пресс-конференцию, на которой твердо отстаивал позиции Русской Церкви. Он заявил, что упоминание особой роли Православия «не дает никому никаких привилегий», но «констатирует то, что запечатлено в истории нашего государства», а 15-летний мораторий на деятельность новых религиозных организаций даст время, «в течение которого общество, народ, государство могли бы убедиться в благонамеренности действий этих организаций»[207].
Архиерейский Собор. 1994 г.
Митрополит Кирилл ясно дал понять, что в вопросе о новых религиозных организациях, а также о различных протестантских сектах, активно развернувших прозелитическую деятельность в России в начале 90-х годов XX века, речь идет не о борьбе Церкви за особые права и привилегии, а о сохранении нравственного, психического и зачастую физического здоровья народа. Архиерейский Собор 1994 года констатировал: «Возрождаются старые гностические культы и возникают так называемые новые религиозные движения, которые подвергают пересмотру всю систему христианских ценностей, пытаются найти мировоззренческую основу в реформированных восточных религиях, а подчас обращаются к оккультизму и колдовству. Эти движения целенаправленно подрывают многовековые традиции и устои народов, вступают в конфликт с общественными институтами, объявляют войну Церкви Христовой»[208].
На канонической территории Русской Православной Церкви эти явления приобрели особенно угрожающий характер: «Через открывшиеся границы в наши страны хлынули проповедники лжехристианства и псевдорелигий, приходящие с Запада и Востока», они «используют самые различные формы для расширения сферы своего влияния: открыто выступают в средствах массовой информации, в концертных залах, в домах культуры и на стадионах; распространяют литературу, напечатанную на Западе и у нас; организуют свои издательства; открывают школы и курсы; финансируют обучение молодых людей за рубежом; оказывают населению гуманитарную помощь, которая сопровождается пропагандой их воззрений; проникают в светские школы и высшие учебные заведения»[209].
Особенно опасным явлением стало активное проникновение сектантов в школы и вузы при отсутствии контроля, а иногда и при поддержке государственных органов образования. Осенью 1994 года ОВЦС и Национальный совет Церквей Кореи провели совместную конференцию, посвященную сектам корейского происхождения, в том числе «Церкви объединения». На конференции корейские христиане говорили об опасности, которую эти секты представляют для человека, его психического здоровья и социальной жизни. Митрополит Кирилл довел эти сведения до Министерства образования, но государство проигнорировало предупреждение.
Стремясь противодействовать влиянию сект, Русская Церковь усилила миссионерскую работу: на основе проводившейся ОВЦС миссионерской деятельности в 1995 году были созданы синодальный Миссионерский отдел и Православный миссионерский фонд Русской Православной Церкви. Архиерейский Собор 1997 года в обращении к председателю Государственной Думы Г. Н. Селезневу предложил «внести в законодательство конкретные нормы, регламентирующие создание и деятельность иностранных религиозных организаций и их представительств. Надобно также усилить положения, касающиеся защиты личности и общества от разрушительной деятельности псевдорелигиозных структур»[210].
Требования Церкви и российского общества всё же были услышаны, и отвергнутый проект Закона «О свободе совести и религиозных объединениях» стал дорабатываться при активном участии Русской Православной Церкви. В заявлении Патриарха Алексия II и Священного Синода от 31 июля 1997 года говорилось, что ради сохранения мира в обществе Русская Церковь согласилась участвовать в доработке Закона, при этом «Церковь никогда не сойдет и не сможет сойти с ранее занятой позиции, ибо речь идет о духовном здоровье народа, о будущем Отечества, о сохранении ее неповторимого лика»[211].
Митрополит Кирилл написал компромиссный проект преамбулы, который был принят Администрацией Президента. Так удалось отстоять церковную позицию. Патриарх Алексий II констатировал, что «эти поправки никоим образом не противоречат ранее высказанной позиции Русской Православной Церкви. Сохраняя в неприкосновенности основу закона, они одновременно позволяют достичь согласия по рассматриваемому вопросу между ветвями государственной власти, что послужит укреплению гражданского мира в обществе в нынешнее непростое время»[212]. 19 сентября 1997 года доработанный Закон был принят Государственной Думой, 24 сентября одобрен Советом Федерации и 26 сентября подписан президентом РФ Ельциным и вступил в силу.
В январе 1998 года, выступая перед делегацией фонда «Де Бюрхт», митрополит Кирилл изложил свое ви́дение церковно-государственных отношений, сложившихся после принятия в 1997 году Закона «О свободе совести и религиозных объединениях». Обозначив тему своего выступления — «Церковь большинства в условиях религиозной свободы»[213], митрополит Кирилл еще раз изложил позицию Русской Православной Церкви, которую не переставали ложно обвинять в желании узурпировать религиозную сферу в жизни российского общества и приобрести государственный статус.
Митрополит Кирилл предложил в дискуссии исходить из фактов и действительной позиции Русской Церкви в ее отношениях с Российским государством. Непреложным фактом является то, что «большинство населения страны крещены в православной вере, то есть принадлежат к Православной Церкви», этим «определяется значительное нравственное воздействие Церкви на жизнь государства и общества». Таким же непреложным фактом является то, что «именно Православие стояло у истоков русской государственности, его животворящими токами пронизаны величайшие творения отечественной культуры, в его лоне формировался национальный идеал и даже язык», поэтому существует и «очень глубоко и живо ощущается» гражданами России связь Православия с «Россией как государством и русскими как нацией». Понимая и высоко ценя эту связь, руководство Русской Православной Церкви ясно осознает, что «Церковь способна сохранить свою идентичность и верность исконному предназначению лишь при условии, что она будет существовать вне политических страстей и интересов, не соблазняясь отождествлением себя с каким-либо режимом или движением». Главную задачу Церкви в ее отношениях с государством митрополит Кирилл видит «в том, чтобы и в будущем сохранять свободу, необходимую ей для нестесненного исполнения своего пророческого служения в мире»[214].
К теме построения модели церковно-государственных отношений обратился Владыка Кирилл и в докладе на VII Международной конференции по русской духовности в монастыре Бозе 16 сентября 1999 года: «Отделение Церкви от государства при любом государственном строе — несомненное благо для Церкви, и мы будем неизменно настаивать на этом основном принципе… Церковь и государство имеют свои отдельные сферы действия, свои особые средства и в принципе не зависимы друг от друга». Совершенно иной вопрос — нередко раздающиеся требования «отделения веры от жизни, а Церкви от общества». Жизнь общества, большинство которого составляют чада Русской Православной Церкви, жизнь конкретного прихожанина и его семьи — это сфера несомненной ответственности и Церкви, и государства: «В политическом плане это означает необходимость диалога и взаимодействия Церкви и власти в интересах народа»[215].
Этот диалог шел непросто. В марте 2001 года митрополит Кирилл в интервью сравнил власть с «многослойным пирогом», в котором на разных уровнях есть и те, кто за такой диалог, и равнодушные, и открытые противники, в том числе и такие, «кто использует свою личную власть для компрометации Церкви»[216]. Неприятие Церкви со стороны ряда людей, облеченных властными полномочиями, вызывалось ясной позицией Церкви по вопросу о природе власти. «С христианской точки зрения, — писал митрополит Кирилл в начале 2002 года, — власть оправдана только в том случае, если способность одного управлять другими обращается ко благу всех. Если же власть употребляется для личного обогащения или сверхдолжной концентрации влияния, то она становится бессмысленной и даже греховной»[217].
Характеризуя церковно-государственные отношения в мае 2004 года на парламентских слушаниях, посвященных совершенствованию законодательства о свободе совести и религиозных организациях, митрополит Кирилл высказал удовлетворение состоянием российского законодательства в религиозной сфере. «Основанием так считать является то, что в России нет межрелигиозных конфликтов, все основные религиозные объединения свободно осуществляют свою деятельность, в стране достигнут высокий уровень межрелигиозного диалога и сотрудничества»[218].
