Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 9)
Утро, ст. Адриановка. Один переезд был очень интересный: поднимались зигзагами-петлями на гору и таким же образом спускались, так что буквально было 3 пути, параллельных один другому. Было несколько огромных каменных коридоров. Теперь едем по длиннейшей долине, покрытой травой, на которой пасутся бесчисленные стада коров, овец, лошадей и верблюдов, принадлежащих бурятам. Завтра утром Манчжурия, уже пределы Китая. Прощай, милая, дорогая Россия, святая родина! Когда-то еще увижу тебя?
Сегодня день ангела дорогой Оли. Как отрадно было проводить этот день вместе! А теперь? Тридевять земель нас разделяют…
В 9 утра за станцией Мациевская переехали границу России и Китая. Сердце замерло, и я невольно перекрестился: «Благослови, Господи, пришествие наше в эту страну миром!»
Началась степь Гоби; в этой ее части она жизненна: растет хорошая трава, и монголы пасут здесь массы скота. Сегодня встретили стадо двугорбых верблюдов, голов в сто; некоторые из них лежали на самом полотне: едва не задавили их. В степи масса сурков, по-местному «тарабанов»; желтые большие, сидят они у своих нор, посвистывают, резвятся на траве недалеко от поезда, не обращая на нас никакого внимания; их миллионы; вся степь усеяна сурками.
В 11 часов дня подъехали к ст. Манчжурия; хотели отслужить обедницу, но на станции такое столпотворение, что, сколько ни искали, а места для богослужения не нашли; времени же дано было только час: так и остались без молитвы. Правда, здесь есть церковь-школа, но священник уехал в Харбин, а без него не позволили открыть храм. Раньше предполагалась здесь дневка; однако ее отменили: получена телеграмма «спешить: каждая минута дорога». И мы сегодня же должны выехать отсюда в 9 часов вечера по харбинскому времени, разнящемуся от петербургского уже на шесть часов; мы здесь уже пообедали, а вы там, вероятно, еще не пили утреннего чая.
В 3 часа дня приходит посланный от Красного Креста и просит немедленно похоронить санитара, умершего уже почти четыре дня назад. Иду; вынес умершего из усыпальницы в церковь, отпел и проводил на кладбище (версты полторы); за гробом шли старший врач, сестры милосердия и санитары. Началось мое дело манчжурское хоронить; вероятно, это будет здесь главная треба. Везут обратно в Россию массу больных солдат, больше все страдающих желудочными болезнями; прошли 2 вагона с душевнобольными солдатами.
Всюду китайцы грязные, загорелые: передняя половина головы у них выбрита, сзади длинные косы; шапок и шляп почти не носят, а косу завертывают кругом головы; ветер треплет волосы, и получается страшная фигура. Здесь же гарцуют на своих маленьких лохматках монголы, не менее ужасные и грязные. Впрочем, это я говорю про внешность, а так они, кажется, все добродушно относятся к русским: влезают в вагон к солдатам, шутят с ними, подходят к нам, треплют по плечу, говоря: «ходя пианго», т. е. друг милый. Все им отвечают тем же. На меня китайцы обратили почему-то особенное внимание: подходят, хватают меня за руку и говорят, что я им «шибко шанго», т. е. очень нравлюсь, берут в руки крест и опять «шанго»; чтобы сделать мне удововольствие, они крестятся.
Михаил мой с Ксенофонтом что-то расхворались; первый лежит, и у него жар 39 °, так что я пригласил даже доктора; у второго лихорадка, но он на ногах.
Подали поезд; мне отвели отдельное купе в чудном вагоне 1-го класса международного общества.
Держим путь степью Гоби или Шамо, а лучше сказать
От ст. Манчжурия стража еще более усилена. Довольно часто расставлены часовые; появляются разъезды пограничников, да везде по линии, на определенном расстоянии один от другого, стоят столбы, обмотанные соломой; к каждому такому столбу привязана бутылка с нефтью. В случае появления или нападения где-либо хунхузов, сейчас в таком опасном месте обливают солому нефтью и таким образом зажигают сигнальный столб; и стража с других пунктов стремительно бросается сюда на выручку. Было уже несколько случаев нападений на дорогу и на воинские поезда; поэтому нашим солдатам со ст. Манчжурия розданы боевые патроны, и на ночь назначается дежурная часть, т. е. человек 20 с заряженными винтовками не спать, чтобы в случае появления врага отразить его. Наш вагон до окон блиндирован, так что спим покойно: пуля не пробьет; окна завешиваем шторами, чтобы не было видно снаружи огня.
Хайлар – первый для нас город чисто китайский; это просто деревня, и ничего замечательного нет.
Станция «Акэши» памятна по прошлой войне; она окружена сопками, и здесь в то время был самый сильный бой у ген. Орлова с генералом Ма, причем китайцы держались на своей позиции целый день. Памятниками этого боя остались кресты, одиноко стоящие на вершинах сопок над могилами павших русских воинов.
Приближаемся к горному хребту Хингану, через главный перевал которого прорыт тоннель длиною в 3 версты; очень плохо будет, если это место не укараулят, и японцы взорвут его.
На ст. Унур встретили санитарный поезд. Раненый капитан многое рассказывал нам и между прочим сообщил, что корпус наш уже на позициях в Хайчене за Ляояном. Через 5 дней и мы будем на поле смерти. Благослови нас, Боже!
3 часа ночи; проезжаем длинный трехверстный сквозь Хинган тоннель. Он освещен электричеством, но лампочки расположены довольно редко. Я сидел у окна своего купе и с нетерпением ожидал конца и выхода на волю; какое-то гнетущее чувство испытывается от долгой езды в длинном тоннеле: будто живых нас закопали. Эти 3 версты под землею мы ехали ровно 20 минут. Как облегченно вздохнул я, когда мы выехали из этого подземелья, из этой могилы! Затем стали объезжать горы и сделали в своем движении настоящую петлю в виде спирали.
В 9 часов приехали на ст. Ялу. Здесь я снова привлек внимание китайцев. На разные лады выражали они свое удовольствие; один, указывая на меня, все твердит: «шибко шанго лама (жрец)», другой дотронулся до бороды моей, говоря: «шанго борода», третий не мог насмотреться на мой никелевый чайник, и все они уверяли, что я для них и они для меня «ходя», т. е. друзья. Сначала китайцы нас занимали, а теперь стали надоедать; однообразны они до крайности: все как один. Они делают насыпь, таскают землю на себе и притом без рубах; тело и лицо у них стали от солнца и грязи темно-бронзовые; в таком же виде китайцы таскают на станциях воду в четырехугольных ведрах.
На линии нашей Вост. – Китайской жел. дороги все станции и жилые дома, за малым исключением, предусмотрительно построены из толстого дикого камня. Эта предосторожность является далеко не лишней, ввиду всегдашней возможности нападения со стороны китайских разбойничьих банд, так называемых хунхузов. До войны между железнодорожными служащими было много китайцев; теперь большую часть их уволили, и места разных стрелочников и путевых сторожей занимают уже вооруженные солдаты железнодорожного батальона.
Проехали оригинальные горы; на их зеленых отрогах выросли огромные гранитные совершенно голые глыбы-скалы, принявшие самые разнообразные формы: фигуру головы человека, ворот каких-то, пирамид и проч.
Проехали г. Цицикар, приближаемся к г. Харбину. Заметно, что близок уже театр военных действий. Все дома охранной стражи окружены земляным валом; невдалеке другой, меньший вал, и башни с часовыми. Едем голой равниной; изредка встречаются китайские деревни наподобие наших малороссийских; поля отлично возделаны. Очень интересно построены станции; все здания на них крыты черепицей и по-китайски с загнутыми вверх углами; на гребне крыши по концам ее непременно драконы с разинутыми пастями.
В 21.30 вечера переехали большую реку Сунгари по мосту не менее версты длиной. Мост охраняется часовыми и артиллерией, а на воде сторожевыми баржами. Чудный вид на Харбин с моста: масса огней, электричество; раскинулся он на огромном пространстве; жителей в городе уже более 40 тысяч.
Подъехали к платформе, и комендант подал нам распоряжение ехать на Ляоян-Хайчен. Судьба решена: мы идем на передовые позиции. Господи, помоги и сохрани!
Сегодня память покойному тестю Владимиру Алексеевичу[20], а я и помянуть его не могу…
Выдали нам маршрут до Хайчена, расположенного на 60 верст южнее Ляояна; но в то же время говорят, что могут высадить нас каждую минуту, и нам надо быть готовыми.
Покинули Харбин. Паровозы блиндированы; станции и кордоны пограничников окружены кирпичными стенами с бойницами; по концам мостов стоят пушки; стража еще гуще. Везде лежат горы мешков с землею для заваливания окон и дверей. Получено сведение, что генерал Ма идет разрушать линию дороги между Харбином и Мукденом.
Местность густо населена, и земля отлично возделана; едем как будто по тщательно обработанному огороду – так ровны и чисто выполоты борозды на полях. Идут китайские обозы, такие обозы, что просто смех: двухколесную арбу, наложенную хлебом или другою кладью, везут 7–8 животных: 3 лошади, 2 мула, осел и бык; и всю эту компанию погоняют 3 китайца, а четвертый с зонтиком сидит на возу. Работают китайцы или полуголые или совершению голые, а дети целым гуртом вертятся тут же и все нагишом. Живут наши «ходи» ужасно грязно, и такой от них идет запах, что в жилище их долго не просидишь.