Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 10)
Сейчас проехали маленький городок; он весь окружен глиняною с башнями стеною, очень тщательно сработанною. Стеной только и отличается город от деревни да еще разве несколько большими размерами.
Природа здесь точная копия нашей милой Малороссии; если бы в китайские деревушки поставить церкви, то вполне Малороссия; но церкви, конечно, ни одной, а только низенькие бедные кумирни…
Я сегодня в трудах: вяжу толстый шнур для дароносицы, которую думаю носить на груди, равно как и крест с мощами; завтра же нужно будет упаковать последний чемодан и уложить в двуколку: вечером уже Мукден, а ночью Ляоян.
Все наши путешественники, естественно, в ажитации; ведь от Харбина уже отъехали около 130 верст, и мы почти на театре военных действий. Все разговоры только и вертятся на войне. Первые наши эшелоны уже в Ляояне.
Встретили поезд товарный: полон раненых; везут в харбинские госпитали прямо в товарных вагонах; столько раненых за последние дни, что санитарных поездов далеко не хватает.
Мухи не дали спать. Встал рано, привел себя и вещи в порядок в виду предстоящего трудного пути похода: пришил пуговицы к рясе, штрипки к шароварам и вообще произвел починку; уложил чемодан и тюк; и вещей получилось столько, что боюсь, не приказали бы при осмотре обоза часть их выбросить.
Жара на улице 36 °, в купе 30 °. Невзирая на едкий угольный дым, я открыл окно; иначе сидеть нельзя; работаю, буквально обливаясь потом.
Проехали одну станцию, которая стоит в деревне. Я вошел в фанзу и просто ужаснулся: грязь и вонь невообразимые, никакой мебели; внутри фанзы у стены идет «кан» – печной ход, вроде нашего борова на чердаке; дым идет по кану, и в фанзе тепло. Постройки большей частью из самана и глины; стены не беленые: потолка нет, а к стропилам пришиты доски; пол земляной; все темно от грязи. На стене наподобие нашей иконы стоит деревянная дощечка с какой-то надписью их иероглифами, да рядом приклеен лист с изображением каких-то богов. Хозяин приветствовал меня, сжав 4 пальца в кулак, а большой вытянув кверху; сложенную так руку он подержал некоторое время перед моим лицом и сказал по-русски: «Садись!». Затем китаец взял в руки крест мой, указал пальцем на небо и сказал: «Шанго».
Иисус Христос есть Бог; потом, чтобы я не счел его за безбожника, он показывает мне на табличку и картинку и поднимает руку кверху, как бы говоря: «И у меня есть изображение Бога». Я закивал головою и тоже сказал: «Шанго».
Едем мимо китайского кладбища. Могилы разбросаны без всякого порядка; но все они одной формы, представляя собою вид острого холмика с плоско-круглым камнем наверху.
В 11 часов ночи приехали в Мукден и простояли только полтора часа. Здесь нас известили, что наш 17-й корпус расположен у Ляояна, и нас высадят на станции Янтай, откуда походом вся бригада пройдет 15 верст и остановится в 7 верстах от Ляояна в китайских деревнях.
Что творят китайцы на вокзалах, когда приходит поезд, и представить трудно. Как только из вагона покажется офицер с вещами, тотчас к нему стремглав летит целая толпа с криком и начинает вырывать чемоданы. Неопытный пассажир прямо теряется и не знает, что делать. Четыре или пять «боев» (носильщиков) ухватятся сразу за один чемодан и со страшным криком стараются вырвать его друг у друга; хозяину вещей только и остается, что взять палку, чтобы с ее помощью выбрать себе для услуг лишь одного из них. Между китайцами ходит их полицейский с палкой, но они его не слушают.
В городах у вокзалов стоят извозчики, так называемые «дженрикши», или просто «рикши», и предлагают услуги: впрягаясь в двуколку, рикша везет иной раз не хуже лошади.
Приехали в Янтай. Высадились. Жара продолжает стоять, доходя до 50 °; духота страшная. Второй день мы не просыхаем, буквально обливаясь потом; сидим без движения, а ручьи пота текут по лицу и всему телу, как будто кто льет на нас сверху тепловатую воду. Как нарочно, в колодце вода страшно холодна; соблазн превышает солдатское терпение, и, невзирая на запрещение, солдаты пьют холодную воду, предпочитая быть за ослушание наказанными, чем терпеть ужасную жажду. Многие из них сидят наклонившись, а товарищи поливают им головы холодной водой. Я тоже смачиваю себе темя.
Собралась бригада, кроме шестых эскадронов. Разбили бивуак. Палаток еще не принесли, и я тем временем накрыл брезентом оглобли двуколки, настлал под ним сена на землю и улегся в ожидании, когда соберется весь обоз. Вдруг узнаю, что рельсом придавило одного нашего унтер-офицера, и жизнь его в опасности. Взяв св. Дары, я поспешил в лазарет. Более 40 человек лежало там. Кроме унтер-офицера, пожелали причаститься еще четверо больных солдат. Как они были рады! Да и я был этим очень обрадован: и мне хоть небольшую пришлось оказать пользу.
Палатки уже разбили; я поместился один в своей палатке, расставил кровать и вещи, но сидеть в ней почти нельзя вследствие духоты.
Китайцы лезут всюду: между лошадьми, к палаткам; любопытны они до крайности: их гонят, а они сейчас же приползают опять.
Кругом видны горы; направо от нас в 38 верстах стоят передовые части армии генерала Куроки. Наш бивуак ставит на ночь кругом сторожевую цепь, по 20 человек от каждого эскадрона. Хотя опасность и близка, но мы до того раскисли от жары, до того устали, что лежим и лежим. Говорят, втянемся, привыкнем к такой высокой температуре. Дай, Бог! Еще ведь 2 месяца будет продолжаться такая духота.
В 7 часов вечера я предложил отслужить для полка обедницу, т. к. завтра в 4 часа утра выступление. Предложение всеми принято с большой радостью. Поставили мы с Михаилом на столе икону, Евангелие и крест, зажгли свечу: собрались эскадроны, генерал и все офицеры, и мы среди поля при мерцании звезд начали богослужение. Прежде всего я сказал небольшое поучение на Евангелие об укрощении Господом бури на море, увещавая солдат веровать, что Господь и среди военных бурь, среди сражений и походных трудов не оставит нас; только надо крепко верить и усердно молиться Ему. Пели все солдаты. Так было умилительно и внушительно это ночное наше служение, что слезы сами просились на глаза. Пропели царское многолетие, шефу, 51-му полку и всей 2-й бригаде, и я стал обходить ряды воинов, благословляя их крестом и на ходу ободряя словами.
А между тем налево от нас ясно слышна была канонада; очевидно, в горах шло сражение. В эту ночь из Янтая отправилось туда 3000 человек пехоты.
Кончилась служба; все были рады богослужению чрезвычайно. А я так был потрясен всей этой картиной, что едва удерживался на ногах. Долго буду помнить я это служение!
Глава II
Ляоян-Шахе
Прошла ночь; кое-как пережили. Обливались потом так же, как и днем. В России хоть ночью отдохнешь, а здесь до 2 часов утра была такая жара, что нитки сухой не осталось на теле. С 2 часов до 5 немного отдохнули: потянул небольшой ветерок, а с 5, 5 часов началась снова жара; мух мириады. Невероятно-огромное количество мух объясняется тем, что около Янтая всегда днюют проходящие войска, оставляющие после себя некоторые прелести, от которых мухам одно раздолье. Вечером я зажег свечу и ужаснулся: вся моя палатка внутри оказалась черной от мух. Выгнать их была первая мысль; но это одно пустое занятие: они непобедимы.
Встал в 6 часов утра, и прямо грустная новость: в 12 верстах от нас убиты рано утром два офицера-пограничника. Кто их убил, японцы или хунхузы, неизвестно.
Началось уже потение: рубашку хоть выжми; но сегодня сноснее: термометр показывает 45 °, а вчера доходило до 52°. Ко всему можно привыкнуть; начинаем и мы привыкать потеть.
Едет генерал и его штаб. Выстроились эскадроны, кроме 6-го. Командир полка подходит ко мне и берет благословение на поход. Взвилась туча пыли; это эскадроны тронулись к Ляояну. Мы остались ожидать 6-й эскадрон, и тогда под его охраной весь обоз пойдет догонять полк. Настроение наше, слава Богу, не угнетенное; стараемся даже шутить и, как дети, мечтаем о том блаженном дне, когда снова сядем в вагон для возвращения в дорогую Россию к милым лицам и местам. Но до этого счастливого дня далеко, ох как далеко! Да будет воля Божия над нами!
Ночью пришел 6-й эскадрон. Встали в 5 часов утра и начали выстраивать обоз; вышел огромный поезд, до ста повозок. В 9, 5 часов благословясь выступили: впереди дозорные, затем взвод солдат, обоз и в хвосте остальная часть эскадрона. Сначала я поехал рядом со своей двуколкой, но потом проскакал вперед к сторожевому взводу: меньше пыли. Начинается жара. Надеемся, проехавши 15 верст, отдохнуть в назначенной деревне Лютонтай. Припекает так, что у некоторых уже волдыри вскочили. Мне тоже больно тронуть шею. Буду долго помнить этот день; только в книгах читал я о походах среди зноя, о невыносимой жажде, от которой люди сходят с ума, требуя лишь одного: «воды, воды». Теперь я и все наши испытали это на себе. Жара более 50 °, и мы едем в облаках пыли. До деревни доехали сравнительно хорошо. Приехали на место в час дня. Как манны небесной, ожидали мы фанзы, хоть и вонючей, но все же сколько-нибудь прохладной и чаю. И что же? Эскадроны наши уже поседланы, и командир полка объявил, чтобы мы не распрягались, а чрез 2 часа трогались дальше: нужно было к вечеру непременно быть в Ляояне и ехать дальше еще версты четыре до штаба корпуса к бывшему китайскому монастырю, в зданиях которого разместились наши вместе с лошадьми. Во время боксерской войны 1900 года этот монастырь укрывал хунхузов и в наказание был тогда же упразднен, а богов китайцы унесли.