Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 59)
Среди полной тьмы и страшной пыли втянулись мы в деревню. Артиллерию едва протащили: так узки оказались улицы.
Вот и отведенная фанза. Вхожу. Мерцает светильня. Ни души. Китайцы уже бежали, бросив все; ушли, очевидно, в чем были, так как все вещи в фанзе на месте и топится кан. На дворе бегают свиньи; а собаки так испугались нашего нашествия, что забились за фанзу и прямо дрожат.
Хотел было я присесть вздохнуть: ведь в груди камень, горло сдавило, в мысли одно только: горе, горе! Ведь только и вырвется облегченный вздох, как внутренне скажешь:
– «Слава Богу за все! Да будет Его воля!»
Так вот собрался было я уже посидеть немного, но входит казак и докладывает, что много японской пехоты и два полка конницы идут по линии железной дороги и уже прошли нас. Если это верно, то, значит, мы отрезаны.
Собрались начальники и решили умереть здесь, если придется. Куда же теперь идти? Все истомлены, да и тьма. Послали казачий разъезд узнать повернее.
Я вышел во двор. Целый рой мыслей. В сознании с полной ясностью представилось: быть может сегодня последняя ночь. Ведь не такие наши молодцы-кавалеристы, чтобы сдаться в целях сохранения своей жизни. Вспомнилось как-то само собою многое-многое из прошлой моей жизни; в какие-нибудь 15–20 минут пронеслась в голове чуть не вся моя жизнь.
Михаил стоит около лошадей. Я подошел к нему, благословил его и сказал:
– «Если меня убьют, а ты каким-нибудь чудом останешься жив, то передай тогда всем мое благословение и скажи, что мы с тобой были там, где нам нужно было быть, и что я не унывал».
Прилег на кан. Как ни устал, а глаза не смыкались. В 2 часа ночи вернулся разъезд и донес, что конница японская, действительно, прорвалась на линию железной дороги и произвела панику в наших обозах, но что пехоты нет. Часа на 2 забылся я тревожным сном.
Только что выступили рано утром из деревни, как в отряд пришел солдат из нашего обоза. На лице испуг, дрожит. Несвязно рассказал, что наш обоз японцы вчера вечером обстреляли артиллерией и ружейным огнем, что он сам видел, как в моей церковной двуколке убили лошадь и потому двуколка брошена.
Меня так поразила эта весть, что я остолбенел. Господи, неужели церковь погибла? Жив ли Ксенофонт? Смотрю: прислонившись к дереву, плачет мой Михаил. Ну, тут уже не выдержал и я…
Однако среди этой скорби, как луч солнца, вдруг возникла мысль:
– «А, может быть, еще и спасли церковь!»
Припомнилось и слово апостола, что
Целый день до глубокого вечера мы медленно отходили, стараясь насколько возможно больше задержать японцев, которые сильно наседали и шли за нами буквально по пятам.
Наступила снова тревожная холодная темная ночь. Костров разводить не велено, а донесения о продолжающемся движении неприятеля были все еще тревожные. Лошади и люди устали: отдых был необходим. И мы остановились в деревне верстах в 40 от г. Телина. Прилег я на кан, но мысль о церкви решительно не давала покоя.
Утром в 7 часов японцы уже открыли по нашему отряду пушечную пальбу, но ни один снаряд не долетел. Наши орудия стали на позицию и начали отстреливаться. А я решил ехать в Телин, догнать обоз и достоверно узнать о судьбе своей церкви. Иначе не жизнь, а мука.
Ген. Греков отправил со мною раненых людей и штук 80 лошадей. Мне дали конвой из 15 драгун. И мы поехали.
Предстояло проехать не менее 20 верст такого пространства, где мы ежеминутно могли повстречаться с японскими разъездами. Действительно. Отъехали мы приблизительно верст 8, как вдруг я вижу, что в соседнюю деревню карьером проскакали какие-то два всадника. Подозрительно. Мой унтер-офицер подъезжает и говорит:
– «Батюшка! Это, наверное, японские дозорные; значит, ихний разъезд должен быть близко. Я думаю приказать зарядить винтовки.
– «Хорошо, говорю, приказывай».
Слышу сзади голоса солдат:
– «Смотри-ка, братцы: японцы-то уже выезжают».
Оглянулся я, смотрю… На другом берегу р. Ляохе (верстах в 1, 5 от нас) высыпали человек 15 всадников в фуражках, а не в папахах: несомненно, японцы. Затем показались еще человек 30, остановились и начали рассматривать нас.
Забилось во мне сердце. Поехали мы рысью. Но и японцы стали спускаться с берега на лед. Спасибо еще, лед-то чистый: не сразу перейдут. Что мы можем сделать против 40–50, когда нас только 15, да еще раненые с нами? И мы все рысим. Однако решили в случае, если близко станут настигать, все-таки стрелять, для чего назначили 10 солдат на более сильных лошадях для спешивания, чтобы они дали сразу несколько залпов, а потом сели на коней и марш за нами. Едем, оглядываемся. Уже почти перешли реку японцы. А мы тем временем версты на 2, 5 уехали от них.
Вдруг навстречу нам еще какой-то конный отряд.
– «Наши, наши, кричат мои солдаты: в папахах, и флаг на пике. Это казаки».
В самом деле, оказалась сотня уссурийцев, Господи, как же радостно стало на душе! Спаслись!
Поздоровался я с офицером и сообщил ему о японцах.
– «Вы теперь езжайте спокойно, говорит он: верстах в 7 уже становится на временную позицию 1-й Сибирский корпус. А мы поедем к реке – разведаемся с друзьями вашими».
Скоро завиднелась деревня, и около нее наша пехота. Проехали мы через один полк и остановились часа на полтора передохнуть, покормить лошадей да и самим подкрепиться чем-нибудь. Вскипятили в ведре воды, засыпали туда же чая и с наслаждением попили с сухарями. Я пил из кружки, а солдаты хлебали прямо из ведра ложками.
В 14.30 приехали мы в Телин. Там такое скопление обозов и людей, что двигаться кое-как можно только по течению массы; навстречу же ехать или даже перегнать невозможно. Пыль – целые тучи! Масса складов, из которых каждый берет, что и сколько хочет, без всяких документов: все равно скоро сожгут, если что и останется. Ведь и Телин решили оставить.
Слышны взрывы: рвут мосты. Теперь японцы уже не скоро поедут по железной дороге: до Мукдена мы уходили, не взорвав ни одного большого моста, а теперь решительно все уничтожаем.
В обозах 25 февраля произошла паника, и многие солдаты бросили пушки, ящики, повозки и теперь путешествуют верхами на лошадях в хомутах или пешком, служа предметом общих подсмеиваний:
– «Сражатели! воители!», – слышится кругом по их адресу.
– «Эх, вы, такие-сякие! Куда пушки-то девали да казенное и господское добро? В каком сражении отличались? Только лопать (есть) ловки. От десятка шимоз убежали. Вас бы в окопы посадить!»
Часа два проезжали мы город, переехали вброд р. Ляохе (лед растолкли), выехали на пашню и поехали рысью сбоку обозов. Масса павших животных постоянно встречается. Одним словом, знакомая скорбная картина отступления.
В 6 часов вечера нагнали обоз Нежинского полка и здесь сдали раненых и больных. Я наконец встретился с дорогим Полей. У них благополучно, а у нас, по слухам, 7 повозок погибло.
Поделился я с ним грустною новостью относительно моей церкви, и мы до ночлега ехали вместе. Наш обоз впереди. Поля дал мне подостлать свою бурку, и я первый раз спал не на голом кане.
Как велика милость Божия ко мне грешному! После 2 недель такой тяжелой жизни я здоров и не потерял способности двигаться и мыслить. Удивительное существо человек! Чего только он не может перенести? Слава Богу, аппетит с горя не пропал еще, и я подкрепился хорошим ужином. Спасибо офицерам Нежинского полка: покормили. Везли суп и жареную говядину да еще с хлебом. Это тоже первый раз за 2 недели.
Выехали рано утром. И около г. Кайюана я нагнал свой обоз. Встретил Ксенофонт один.
– «Рассказывай скорее про двуколку», – говорю ему.
– «25 февраля, начал он: часов в 12 дня верстах в 10 от Мукдена мы шли в массе обозов. Вдруг по обозам японцы стали стрелять из пушек: начали падать снаряды, некоторых убило. Что тут пошло, Боже мой! Друг на друга стали лезть. Потом ружейная пальба поднялась; и скоро лошадь моя была убита, двуколка перевернулась, вещи рассыпались. Наши обозные все ускакали. Я побежал вперед, чтобы догнать своего офицера доложить, но не смог: ведь я пешком. Вижу – все равно не догоню: вернулся обратно. Иду, смотрю, а наш унт. – оф. Рыженко везет двуколку: он отстегнул лошадь от какой-то пристяжки и впряг в двуколку. Слава Богу, спасли церковь. В суматохе некоторые вещи остались не подобранными: кровать, шуба, 2 драповых подрясника, белье, одеяло»[71]…
– «Не грусти, говорю ему: слава Богу, церковь-то спасли, да ты жив».
Ночевали в г. Чантуфу. Думаю доехать до ст. Гунчжулин, где станут обозы: приведу в порядок церковные вещи, куплю кое-что себе и потом возвращусь к полку, который идет по линии железной дороги последним из всех, прикрывая отступление 3-й армии.
С 1 по 5 марта шли безостановочно. Лошадь моя стала уже прихрамывать. Немудрено. Она ведь сходила в г. Инкоу и теперь с 16 февраля ежедневно с утра до ночи под седлом; а недели 2 и седла с нее не снимали.
Остановились в г. Чаянпо близ ст. Гунчжулин. Погода эти дни была страшно холодная, ветреная, да еще путь наш проходил по горам. Продрогли изрядно; а двое заболели даже. Шли без приключений. Только раз ночью едва хунхузы не напали на нас, да 2 марта на дороге похоронил умершего своего солдата.
В Чаянпо все вещи церковные проверили, прочистили и переложили. 2 дня надо дать отдых коням, и затем назад к полку. Это время питались сносно, только спали все время вповалку с китайцами. Вши и нечисть…