Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 58)
«Бум-бум» раздалось почти рядом.
Заговорили наши пушки, и с визгом полетели в деревню снаряды. Бегут оттуда несчастные китайцы, волосы растрепаны, в глазах ужас. Ведь пуля или снаряд не разбирают виновных и невиновных. Как же жаль их!
– «Батюшка! – говорит молодой наш врач Пиотровский, очень религиозный человек: пойдемте – раненого привезли».
Подходим. После перевязки я сейчас же приобщил его св. Таин.
Привели раненую лошадь корнета Калинина. Он пересел на другую и продолжал сражаться. Бедная лошадка вся дрожит. Кровь льется из раны. Вскоре она повалилась на землю и издохла.
Несут еще 4 раненых (наших и Нежинского полка). Сейчас же и их причастил.
Солдат Требухин тяжело ранен в ногу с раздроблением кости. Он очень страдает и дрожит: озяб. Вспоминаю, что у меня в седле есть немного коньяку. Бегу… И дал всем раненым по пол-рюмочке. Оживились. Их укрыли, чем можно было.
Бой кончился. Наши выбили японцев из 2 деревень. Убитых у нас, слава Богу, нет; а ранено человек 10. У офицера Сушинского прострелены седло и полушубок, а сам он остался цел.
Японцы нас сегодня больше не беспокоили: и мы расположились на ночлег. Нам досталась очень хорошая фанза. Каны протопили. Привезли наших раненых и хорошо устроили их в фанзе, причем я приобщил еще одного раненого Нежинского полка.
Михаил принес чумизы, и я улегся, не раздеваясь, конечно.
Обычно к 7 часам утра наш отряд вышел из деревни. Собрали раненых и больных, чтобы довезти их до железной дороги и сдать в санитарный поезд.
Поразил меня один наш раненый солдатик. Смотрю: немного прихрамывая, подходит он к командиру полка и убедительно просит оставить его в строю.
– «Да ты куда ранен?», – спрашивает командир.
– «В руку, отвечает, и ногу. Я это ехал в дозорах. Только, значит, подъезжаю к деревне, а он как начал палить по мне. Я не сробел – еду все ближе: потому надо высмотреть лучше. Вдруг, чувствую, в руку хлоп. Ну, думаю, одна есть. Еду дальше. Потом в ногу хлоп. Ну, думаю, другая есть. Осмотрел все и вернулся к эскадрону. Дозвольте остаться в строю!»
Вот молодец-то! И ведь драгуны все такие. Вот если бы все-то войска здесь были молодые, строевые!.. А то прислали много старых, запасных, которые и службу-то забыли.
Только что проводили своих раненых, как пришло донесение, что японская пехота наступает на нас. Неприятное чувство: сейчас начнется бой…
– «К коням! – понеслась команда: орудия на позицию!»
Все 6 наших пушек стали на позиции шагах в 50 от китайского кладбища, усаженного развесистыми деревьями. Полк наш пошел в обход занятой японцами деревни; а я и доктора находились на кладбище. Гуляем, а рядом почти без перерыва гремят наши пушки и визжат снаряды.
К вечеру японцев выбили. Но они подвезли свои пушки к другой деревне и начали оттуда обстреливать наш полк шимозами, которые, к счастью, не долетали.
В 6 часов привезли на китайской арбе тяжелораненого солдата Нежинского полка и положили в фанзу. Я сейчас же приобщил его. Умирает.
Ночлег назначили опять в этой деревне, а в сторожевое охранение пошли наши 4 эскадрона под командой подполк. Чайковского и стали совсем рядом с японцами. Надеемся, что ведь неприятели наши – люди: устали и, наверное, будут ночью отдыхать. Посему, невзирая на опасность, мы прилегли на каны, чтобы на рассвете подняться и выбраться из деревни, так как утром, почти наверно, японцы начнут обстреливать нас артиллерией.
Страшно тревожно прошел день; опасная наступила ночь. Но есть все-таки хочется. И Саввушка, денщик генерала, сварил нам в китайском котле куриный суп, который мы с сухарями и съели.
Страшная эта ночь! Темно, а кругом сверкают огни выстрелов. Явилось предположение, не окружены ли мы.
Около 5 часов утра ген. Греков потребовал к себе на совещание командиров.
В 6 часов выступили. И только что заняли вчерашнюю позицию, как совсем рядом с нашими фанзами затрещала ружейная перестрелка.
Скачет наш драгун с донесением от подполк. Чайковского, что много японской пехоты и 8 эскадронов кавалерии рано утром напали на наше сторожевое охранение, с криком «банзай» ворвались в деревню, и только благодаря прекрасной дисциплине наши драгуны, отстреливаясь, отошли на нашу деревню. Господь спас: остались целы. Вскоре приехал и сам Чайковский, донося словесно, что японцы приближаются уже к нашей деревне.
Действительно, пальба становилась все сильнее, и простым глазом видны были перебегающие японские цепи.
В сравнении с наступавшими силами наш отряд был слишком слаб; да и пехоты при нас не было. Тогда наши 2 эскадрона спешились, заняли деревню, в которой мы ночевали, и открыли ружейную стрельбу. А отряд в это время отошел назад, выбрал позицию и открыл орудийную пальбу. А тогда присоединились к отряду и 2 эскадрона.
Мы с доктором отошли немного от пушек и прилегли на солнышке. Все время я не досыпал, и спать ужасно хотелось: положил под голову камень и, пригревшись, задремал.
Прислали сказать, что привезли убитого казака 5-го Уральского полка и роют уже могилу. Сейчас же я сел на свою лошадку и отправился. Могилу вырыли недалеко от нашей батареи, и я похоронил усопшего.
Только что я отъехал немного, как раздался орудийный выстрел с японской стороны. Другой, третий… До 15 подряд, и столбы черного дыма с громом стали взвиваться от земли. Японские снаряды разрывались, сначала не долетая до нас, а потом падали совершенно рядом с нашей батареей и 1-м эскадроном.
Отойдя немного из-под выстрелов, отряд наш стал на привал. Я пошел в 1-й эскадрон и приобщил раненого: пуля попала ему в бок и там осталась.
Своей ружейной и артиллерийской стрельбой мы остановили японцев и назад больше не отходили. Да вообще все наши сегодняшние передвижения были маневрированиями.
Остановились на ночлег в деревне Личипудзе. Все наши припасы истощились, и я набил свои кобуры одними сухарями.
Ночь прошла, слава Богу. С раннего утра со стороны Мукдена стала доноситься страшная канонада. Там, вероятно, ад. По нашему отряду тоже стреляли шимозами, но они не долетали.
Прочитал правило во время моего обычного по утрам гулянья и вспомнил, что сегодня среда[70] и по уставу св. Церкви полагается читать великопостную молитву: «Господи и Владыко живота моего». Прочитал и ее. Грустно стало на душе. Наступает Великий пост, а нам нет возможности отслужить даже молебна. Как-то Господь приведет нам говеть? Да и придется ли?
Чтобы не допустить японцев до железной дороги, решено продвинуться вперед. Первыми пошли тереко-кубанцы с пулеметами; за ними двинулись мы.
Отъехали не более версты, как вдруг раздались артиллерийские выстрелы, и японския шимозы стали падать не более как в 100 шагах от меня. За ними полетели шрапнели, с визгом разрываясь в небе на таком же приблизительно расстоянии. Сознаюсь, очень страшно стало. Но колонна наша не дрогнула, и японцев ближе к дороге мы все-таки не пустили. Два раза в этот день они нас обстреляли, и оба раза мы остались на месте. Господь сохранил от потерь.
В 3 часа дня к отряду подошли наши разъезды и привезли мягкого хлеба. Как же мы рады были!
На ночлег стали в деревне Чиндяпу. Деревушка маленькая, и посему нас 10 человек поместились в одной фанзе. Спали, конечно, в страшной тесноте.
Сегодня с утра страшная буря: с ног валит. Тучи песка. Мы с доктором на перевязочном пункте в фанзе пьем чай. Против нас на кане сидит старый китаец. И вдруг он при нас начал обирать с себя вшей и с наслаждением есть их, приговаривая «шанго, шанго». На что я уж не брезгливый, но этого вынести не смог: сразу меня стало тошнить, и я не помню, как вылетел из фанзы.
Весь день простояли. Сражаться немыслимо. Заночевали в деревне Таушу. Кругом страшное зарево. Кажется, жгут мукденские склады. Значит, опять отступать. Ходит слух, что японцев оказалось около 500,000 человек.
Все мы страшно обветрились. У меня лицо, руки потрескались до крови.
С утра день начался скорбно: приехал офицер из квартиры ген. Куропаткина и сообщил, что, хотя наши войска отбили все атаки японцев и остались на своих позициях, но главнокомандующий решил отступить, т. к. считает, что армия наша после страшного десятидневного боя не может сейчас перейти в наступление. В 4 часа дня приехал к отряду ген. Мищенко и сообщил, что Мукден сегодня очищен нами без боя.
Итак, опять отступать! Опять после стольких жертв ушла надежда на скорое окончание войны! Господи! Доколе забудеши ны? Неужели до конца? Впрочем, не как мы хотим, а как Ты: Твоя воля да будет! Значит, беззакония наши так велики, что правосудие Божие определило еще наказать нас. Смиримся!
Я сижу у кумирни и с невыразимой скорбью смотрю на роковую пыль, что вздымают около железной дороги наши отступающие войска.
Теперь задача нашего отряда прикрыть отступление армии и стараться как можно больше задерживать неприятеля. Задача нелегкая и опасная. Впрочем, к опасностям мы уже попривыкли.
Господи! Как-то мой Ксенофонт с церковной двуколкой двигается? Успел ли выехать из Мукдена? Только бы церковь осталась цела, а собственных вещей мне не жаль.
Кругом офицеры наперерыв обсуждают совершившееся грустное событие. Но мне что-то не до слов: я ушел в кумирню – хочется быть одному.
В 6 часов вечера вдруг поднялась недалеко от нас стрельба. Драгуны и казаки помчались на звуки узнать, в чем дело; а отряд пошел на ночлег.