Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 61)
– «Согрешили мы пред Тобой, Отец наш! Благодарим, что наказываешь. С радостью приемлем. Только прости». – Затем много трудов и лишений, ран и болезней приходится здесь переносить нам. Не упадем духом и от этого, а будем верить, что наши немощи поддержит и восполнит сила Божия по нашей молитве. – Итак, не унывать, а надеяться нужно нам, что Господь может и из горестных обстоятельств сделать радостные. Только смиримся, раскаемся и будем продолжать честно и усердно исполнять свой долг!
Разошлись по своим будкам. Обедаем. Вдруг бум – выстрел недалеко от нас. Выбегаем и видим: столб пыли и дыму около вокзала.
Вот первое, что мелькнуло в голове. И я уже настроился встречать вторую, третью и т. д. Но скоро объяснилось, что это саперы пробовали силу присланного патрона, которым завтра нужно рвать водокачку.
Успокоились и принялись за неизменный наш послеобеденный десерт-чай, да еще с лимоном. Лимон ведь редкость здесь, как-то удалось достать на ст. Гунчжулин.
Приходит батарейный командир и, увидев лимон, убедительно просит дать ему маленький кусочек:
– «С России ведь даже не нюхал», – говорит.
Ну, а я у него за это взял кусочек сахара, т. к. этот продукт у всех нас вышел, а обозы и лавки слишком далеко. Так с этим куском я и пил раза три, пока в г. Цилюшу не купили 10 фунтов тростникового сахарного песка в китайской лавчонке.
Вечером из штаба армии пришел приказ, чтобы завтра к 12 часам дня очистить станцию, все зажечь, здания и водокачку взорвать и в 2 часа дня нашей бригаде выступить на северо-запад с таким расчетом, чтобы 16 марта прийти в г. Юшитай (в 60 верстах отсюда), где стать на квартиры и разведывать местность к монгольской границе, от которой мы будем в 25 верстах.
Хотя мы и будем теперь жить в 40 верстах от железной дороги, но все же я рад уйти отсюда: по крайней мере, будем жить в сравнительной чистоте, а не среди этих отбросов отступления.
Рано утром пехотные солдаты привели двух китайцев шпионов. Оба молодые. Пойманы на месте преступления. Суд короткий: их повели за фанзу – там казнь.
Не могу описать охватившего меня чувства: и страшная жалость к ним, и вместе какой-то ужас, какая-то внутренняя дрожь. Скорее ушел в свою будку и лег, чтобы ничего не слышать.
Ветер сильный и холодный. Пришел интендантский чиновник, просит письменный приказ генерала начать жечь. Приказали.
И пошло. Огромные здания пограничных казарм, станционные пакгаузы, скирды чумизной соломы, станция со своими постройками, оставшееся интендантское имущество – все это сразу запылало, и клубы дыма повалили из окон, дверей, ворот. Ветер быстро помог: появилось море пламени.
Наши будки еще целы: сами зажжем при отъезде. Сели закусить. Слышим «трах-трах»: страшный взрыв. Это взлетела на воздух каменная водокачка. За нею полетели наиболее крепкие здания. Кругом пламя, дым, взрывы, ад. Хотя бы скорее уехать отсюда!
Наконец выстроились эскадроны, и мы начали разрушать свои квартиры: выбили окна, наложили внутрь чумизной соломы и зажгли.
Слава Богу, едем. Несколько раз еще оглянулся я назад. Будка наша в пламени; часовня, где я служил, уже сгорела; остальное все окутано дымом.
Прощай, железная дорога! Нас теперь посылают снова на крайний правый фланг 3-й армии в г. Юшитай (верст 50 от ст. Гунчжулин). Когда стоишь недалеко от железной дороги, видишь бегущие поезда, то чувствуешь себя как-то ближе к России и ко всему родному, а как приходится жить и сражаться вдали от линии, то всеми испытывается чувство отрезанности от всего. Неприятное чувство!
Ветер пронизывает. Командир полка жалуется на лихорадочное состояние. Немудрено простудиться.
Проехали версты три и видим: идет навстречу какая-то толпа, впереди на огромном шесте флаг Красного Креста. Что такое? Подошли. Оказывается, это идут отпущенные японцами из плена 24 доктора, священник, мулла и 280 санитаров. Все они истомлены: пешком ведь шли от г. Мукдена (140 верст). В руках палки. Вещей собственных буквально, что на себе. Японцы выпроводили их, дав на дорогу только галет. В плен их взяли японцы в деревне Каулоудзах, где мы жили.
Остановились на ночлег в деревне Цилюшу. Сахара у нас ни кусочка, но китайцы выручили, предложив купить у них песка из сахарного тростника. Мы так и сделали.
Командир полка разболелся: температура 39 °, а нужно сделать верхом еще 70 верст. Легли на кане все вповалку. Я блаженствовал: любезный китаец одолжил мне ватное одеяло, на котором я и улегся, хотя подозрение относительно насекомых в одеяле было сильное. Но что же делать?
Выступили в 8 часов. Стало еще холоднее, и, главное, идет то дождь, то снег. Командир полка сел на лошадь. Прямо поражаюсь, как он едет. Вот терпение-то!
Весь день шли благополучно; только страшно все озябли. Лошадь моя так устала, что, как станем на привал, так она ложится и ноги вытягивает. Тогда и я, подостлав чумизы, ложусь и голову кладу ей на седло. Так мы оба и отдыхаем.
Ночевали покойно в деревне Удиопе. Здоровье командира полка улучшается. Мы сварили курицу и заставили его насильно съесть бульон.
16 марта в 4 часа дня приехали наконец в г. Юшитай. Городок небольшой, но, по обычаю, обнесен стеной и окопан глубоким рвом. Около одних ворот стоит даже старая-престарая пушка.
Нас встретил китайский полковник, начальник юшитайского гарнизона, состоящего из 300 всадников регулярного войска.
Разошлись по квартирам. Нам отвели большую фанзу. Я купил за 3 рубля китайское ватное одеяло и устроил себе на кане спанье. Послали за обозом.
Плохо провел я ночь: снизу поджаривал кан, а сверху было холодно. Бумага в окнах порвалась, и ветер свободно гулял по фанзе.
Утром входит адъютант и поздравляет с зимой. Оказалось, за ночь выпал снег вершка в два глубины. Не поблагодарили мы адъютанта за поздравление, ведь к обеду эта зима пропадет, и на ее месте окажется страшная грязь. А мы ждем-не дождемся обоза, который стал у г. Куачендзы на север от нас, верстах, по крайней мере, в 100 отсюда. По грязи-то когда он подойдет? А в обозе и церковь и вещи наши.
В 10 часов утра пришел казачий офицер 1-го Аргунского полка, причисленного к нашей бригаде, с просьбой отслужить у них в 11 часов молебен, по случаю их полкового и общего всего Забайкальского войска праздника (св. Алексий, человек Божий).
Едва добрались мы с Михаилом до места служения. Такая слякоть на улице, и движение прямо громадное: китайцы целыми обозами перебираются из деревень сюда в город. На огромных арбах чего только нет? Тут и гаолян, и чумиза, и поросята, и утки, и куры и проч.; кроме того на каждой арбе штук по 7–8 «бабушек». Стал уже я свыкаться со всеми этими картинами, а сначала они доводили меня до слез.
Пришли к казакам. На большом дворе расчистили место и устроили из новых циновок подобие часовни. Внутри поставили стол и на столе в казачьем котелке воду.
Со мной пришли наши свободные певчие. И молебен мы отслужили с большим торжеством.
Перед молебном, приглашая казаков поусерднее помолиться, я сказал небольшую проповедь о том, что св. Алексий, приняв на себя послушание служить только Христу, смиренно претерпел на этом поприще, благодаря своей вере и молитве, страшные труды, страдания и лишения. Концом такой его жизни были победа над грехом и вечная блаженная жизнь.
– «Вы тоже второй уже год, верные своему долгу, переносите здесь великие труды, лишения, раны и болезни. Много нужно вам силы, чтобы смиренно все это перенести, претерпеть до конца. И вот здесь-то пример жизни и помощь св. Алексия вам необходимы. Верьте, что, по милости Божией, он видит, знает вашу жизнь, слышит ваши молитвы и всегда ходатайствует за вас перед Господом. Молитесь же усерднее св. Алексию, и конец его жизни будет ожидать и вас, т. е. вечная блаженная жизнь за гробом, а на земле благословение и благодарность отечества».
Казаки, офицеры и простые, все выражали неподдельную радость. Да это и понятно: ведь в прошлый свой праздник, т. е. в 1904 году, они не только не молились в этот день, но были даже в походе с ген. Мищенко в Корее.
Потихоньку добрались мы до своей фанзы. Готов обед. Теперь мы в этом отношении опять наладились: купили 5 кур, 3 утки и гуся, а в 5-м эскадроне начали класть печь: значит, скоро будет и хлеб.
Только что пообедали, как меня вызывают во двор. Выхожу, смотрю… Стоит унт. – оф. 3-го эскадрона Иванов, улыбается и говорит:
– «Батюшка! Милости просим, пожалуйте к нам в эскадронную баню попариться. Я все для вас приготовил».
– «Да когда же это вы, говорю, успели уже и баню соорудить?»
– «Как приехали, значит, мы сюда, отвечает Иванов: первым делом я побежал искать подходящую фанзу для бани: потому Вы сами изволите знать, что мы больше месяца уже и рубах-то не меняли – вошь стала заедать. Ну, выпариться-то очень даже хорошо солдату. Господь помог мне: вчера же и нашел. Сложили печку, устроили каменку, навалили же булыжника и пару сколько угодно. Да вот пожалуйте: сами увидите».
Устоять против такого искушения было невозможно: крикнул Михаила, и через час горячий-прегорячий пар тщательно уже выпаривал из моего грешного тела всякую нечисть. Баня чудная: хорошо было мыться.
Но, очевидно, за эти ужасные наши походы с 16 февраля я очень устал да и давно в пару не был; только окончилось тем, что я вдруг ослабел, и голова стала кружиться. Скорее Михаил кое-как одел меня, и я буквально повалился на руки дневального, который и положил меня на чумизную солому, бывшую на дворе. Немного полежал я, оправился и тихонько добрел до фанзы ротмистра Витковского, у которого и долечился окончательно чаем. Угара никакого; просто ослаб. Итак, благодаря 3-му эскадрону, я снова выпарился на много времени вперед. Приятно!