Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 51)

Начинаем вытягиваться в путь. Вдруг бум, бум, бум. Резко загудели по морозному утреннему воздуху артиллерийские залпы.

– «Что за вежливый народ эти японцы! шутят офицеры: салютом приветствуют нас с Новым годом».

Но этот салют стоил нашему отряду еще 50 раненых. В свою очередь японцы в благодарность получили от наших пушек и казаков такое угощение, что едва ноги унесли. Из газет вы уже должны знать об этом.

Тронулись. Наша колонна благополучна: снаряды японские не долетали.

Господи! Когда мы доберемся до наших войск? Теперь не только Орел, но даже убогая наша деревушка Каулоудзы и фанза уже кажутся раем. Здесь вода одна замучила: и мало ее и очень плохая – грязная, соленая,

Рядом со мной едет вахмистр Жучин[62]. Это, положительно, герой. Во время боя под г. Инкоу он ранен в правую руку и в правый бок навылет. Жучин не пожелал ложиться на носилки, остался в строю и вот, имея руку на перевязи, едет с нами; конечно, страдает, но радостно говорит мне:

– «Батюшка! Теперь я вполне счастлив: выполнил присягу и пролил свою кровь за царя и отечество».

Как стыдно мне было после[63] читать русскую газетную руготню и критику! Есть еще истинно русские люди, для которых присяга не пустой звук и которые теперь, во время войны, когда нужно не ковырять старые раны, а поддерживать дух, не станут публично казнить прежде времени военачальников и отечество. Не Жучин только, а и Киндяков, окончивший университет, и многие другие, трудясь здесь, будучи ранены, умирая, говорили мне тоже. Хватит времени после войны критиковать и ругать нас, лечить, исцелять непорядки. А теперь оставьте нас в покое: нам и так трудно. Вам ведь только писать, а нам нужно победить и тем спасти честь России, как первоклассного государства. Не мешайте же, пожалуйста!

До чего надоели русские газеты с их руготней! Омерзительно невыносимо.

Эй, где вы, Минин и Пожарский? Слышите ли вы, что ваши пламенные речи об «алтаре отечества» и «духе русском» теперь называют «избитыми фразами»?

А тогда тоже были непорядки. Русские военачальники, бояре, сами воины тоже не все были на высоте. Однако доблестный Минин, встав на площади г. Нижнего Новгорода, не начал публично критиковать то, что тогда происходило, а сказал одно, что каждый должен сказать во время войны:

– «Россия бедствует: заложим жен и детей и выручим отечество».

И выручили. А какая цензура стесняла тогда Минина сказать правду? Он был вполне свободен в слове. Просто он истинно любил Россию, жалел, спасал дух россиян.

А нынешние писаки-казнители не хотят отложить своих иногда, может быть, и справедливых обличений, а, неистово вопя теперь, возмущают нас, трудящихся здесь, и положительно терзают россиян, окончательно доколачивая несчастных наших оставшихся дома родных.

Бессовестные и безжалостные палачи наши! Будто вам мало времени будет после войны ругаться и писать всякие «правды» о России, верные и неверные? Почти в каждом письме с родины пишут нам такие вещи:

– «Сердце разрывается, когда читаешь ужасные статьи Меньшикова[64] и других. Бедные вы наши страдальцы! Теперь мы видим, что вы погибнете там. Мы и не знали, какие у вас непорядки»…

И вот все в этом роде. Спасибо, палачи! Добивайте!..

Кстати о солдатских письмах, на которых очень любят основывать свои обвинения обличители.

В армии всегда, конечно, найдутся такие солдатишки, которые, имея всё, пишут и пишут родным о своих бедствиях и заканчивают письма обыкновенно просьбой прислать денег. Это даже и в мирное время бывает. Такие ужасы расписывают, что прямо страсть. А на поверку? Врет.

Еще раз утверждаю, как проживший уже 7 месяцев на войне: ели и едят солдаты всегда хорошо; а, если были дни и даже недели, когда ели сухари и реже получали горячую пищу, то ведь надо же понять, что здесь война, а не пикник. Но в общем такого времени было очень мало. Чай, сахар всегда есть и были. Одежда и обувь на зиму? Многое теплое пришло вовремя. Кому недостало, того одел г. Мукден: ведь торговля не останавливалась ни на минуту. И вот была закуплена масса китайских белых полушубков, ватных халатов под шинель, ватных штанов, одеял, чулок. Никто у нас замерзать и не думал. Кажется, нам здесь повиднее и лучше знать, чем всякому другому, если смотреть из Москвы или Петербурга, слушая при этом отсюда разные сплетни.

Воевать нужно и нужно непременно победить. Теперь очевидно, что недаром попустил Господь эту войну: кажется, достаточно открылись у всех глаза, что такое желтые нации, если они цивилизуются по-военному. Нельзя же все приписывать одним нашим неисправностям: пора бы отдать должное и врагу нашему. Это ведь не турки. Вся Европа теперь должна бы сплотиться и спасать себя от желтых. А то ведь после, спустя известное время, и самой Европы не будет под их натиском.

Боже мой! Что это со мной случилось? Простите – не сдержал своего волнения…

Обратный путь мы совершили благополучно. Японцы после 1-го января нас больше не беспокоили, хотя китайцы ежедневно доносили, что то 10000, то 30000 японцев идут нам наперерез. Может быть, они и лгали; а возможно и то, что японцы не догнали нас. Не верилось как-то в благополучие обратного пути.

3 января в 3 часа дня перешли снова р. Ляохе, и наша колонна остановилась в г. Колыме на самом берегу реки. Это верстах в 15 от наших передовых постов и верстах в 60 от д. Каулоудзе. Здесь дневка. Хотя полной безопасности нет, но все же близко от своих: отдохнем…

Штабу полка отвели целое поместье богатого китайца, так что не только мы, но и все наши солдаты разместились в фанзах, и даже на том же дворе осталась еще одна фанза, в которой поместились все «бабушки» с детьми и хозяева.

Конечно, «бабушки» спрятались, как только мы въехали во двор. Командир полка купил у хозяина чумизу, гаолянное зерно и за все щедро заплатил. После этого китайцы сразу стали любезнее.

Я вышел на двор. Выбежали маленькие «конходи», т. е. дети работников. Я так соскучился по детям, что сейчас же вмешался в их толпу, приласкал, стал шутить с ними. И веселый беззаботный детский смех понесся по огромному двору.

Услышали «мадамы» (и так еще китайцы зовут своих жен), что русские капитаны не злые; да женское любопытство в прибавку одолело. Только смотрю – открылась потихоньку дверь женской фанзы, и сначала показались головы «бабушек», а потом и сами они вышли за дверь и стали с интересом рассматривать русских капитанов.

У одной китаянки на руках был младенец. Я подошел, поманил малютку к себе. И что же? Он вдруг рассмеялся и протянул ручонки ко мне. Конечно, я взял его на руки и начал няньчить. Малютка остался этим очень доволен и продолжал смеяться, а восторгу матери и китайцев не было конца:

– «Шанго, шанго, капетана!», – все повторяли они.

А уж как мне было приятно это няньченье, и выразить не могу!

На ужин сварили курицу. Но хлеба давно уже нет, и у китайцев ни за какие деньги не достать: сухари и сухари… Хорошо еще, что сухари-то интендантские отличные.

Расседлались с вечера. И я, наконец, достал свою бурку и разостлал ее на теплом кане. Значит, теперь и я на постели…

Улегся рано, в 7.30 вечера. Ноги прямо не мои: разломило от долгой верховой езды. Кажется, и завтра буду лежать весь день, отдыхать. От усталости вечером как-то плохо ели и оставили сваренную курицу до завтра.

Но ночью случилось происшествие, благодаря которому мы лишились почти всей курицы. А достать другую здесь очень трудно. Оказывается, в одном из пустых китайских шкафов спряталась кошка; и, когда все уснули, она вышла и стащила нашу курицу. Случайно кто-то проснулся, услышал кошачью возню и с трудом отбил оставшуюся половину курицы. Конечно, о брезгливости не могло быть и речи: утром обрезали объеденные места, обмыли горячей водой и с понятным аппетитом доели остатки.

4 января провели в отдыхе. Я пролежал ровно 13 часов. Я совершенно здоров; сам удивляюсь. Верно, услышал Господь ваши молитвы о мне грешном и спас меня от пуль и болезней. Слава Богу!

Полковой священник среди раненых.

Мечтали к 6 января добраться до Каолоудзе и хоть один из праздников, день Богоявления, отправить по-христиански, отслужив св. литургию. Но не судил Господь исполниться этому нашему святому желанию: получился приказ простоять в г. Колыме 5 января и выступить только в 2 часа дня 6-го. Ну, воля Божия да будет! Смиряемся. Теперь нужно подумать, как бы здесь устроить хоть небольшое богослужение: ведь в Колыме сейчас стоят 3 полка. С этой мыслью я и лег, уповая на то, что утро вечера мудренее.

5–7 января (г. Колыма)

Утром долго гулял по городу. Грустный вид он имеет: половина его разрушена. Два месяца назад у г. Колымы происходила битва наших пограничников с хунхузами. Зашел я в кумирню. Была очень хорошая. Теперь внутри разрушена: боги валяются на полу разбитые, жертвенники опрокинуты, картины порваны, чучела священных мулов стоят без хвостов и с оторванными ногами. Спрашиваю китайца, какая причина такого разрушения. Жестикулируя руками, он быстро заговорил:

– «Хунхуза ходи-ходи Колыма; русский солдат ходи-ходи Колыма; хунхуза бум, бум; русски бум, бум. Китайза ломайло».

Другими словами, пришли хунхузы в Колыму, потом русские солдаты; началось сражение. И вот китайцы пострадали, а больше всего пострадала кумирня, как каменное здание. В ней хунхузы особенно упорно защищались.