Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 50)
Главное было сделано: дошли до Инкоу. Демонстрация произведена: склады и транспорты сожгли, железную дорогу попортили и тем заставили японцев на будущее время тщательно охранять свой тыл и фланги и на это употребить не одну тысячу людей. Значит, освободившаяся порт-артурская армия далеко не вся присоединится к маршалу Ойяме на р. Шахе. Слава Богу, помогшему нам.
В сражении при Инкоу в нашем полку были следующие потери: погиб славной смертью героя корнет Романов (в него попало 4 пули), ранен в ногу шт. – ротм. Пантелеев, убито 4 солдата, 15 ранено; 8 бросились в окоп и там остались; наверное, тоже убиты. Во всем же отряде раненых 200 человек да убитых 90.
Задача выполнена. Пора назад. Помоги, Боже, дойти благополучно! Уже неделя, как мы отрезаны от всего мира. Чувство такое, как будто мы умерли, а отечество, близкие где-то далеко-далеко, в другом мире, и войти с ними в общение не в нашей власти: умерли да и только. Оказалось, это чувство испытывалось всеми.
В 9 часов вечера приказано отойти назад верст на 10–15 и туда перенести раненых. Не забыть мне этой ночи! Все 3 колонны шли по одной дороге: артиллерия, зарядные ящики, патронные двуколки, лазаретные линейки, вьючный транспорт, казаки, драгуны… Слабо светит луна сквозь тучи пыли. Сзади зарево пожара: горит Инкоу. Громыхают пушки. Кричат транспортные солдаты на своих мулов и «монголов»[60]. Завывают неистово мулы, ржут лошади. И ко всему этому вдруг начинает все нестись рысью. Впереди буквально ничего не видно. Скачешь, как будто увлекаемый какой-то стихией, и боишься спросить самого себя:
– «А что, если споткнется конь?»…
По дороге попадаются разные догорающие предметы: транспортные японские фуры, вьюки, товар.
Наконец «стой! слезай!» Деревня, ночлег: 12.30 ночи. Фанзу, фанзу скорей, кан!.. Сил не хватило ни умыться, ни попить. Перешагнул порог и, как был в пыли и грязи, прямо на кан повалился. А тут донесение, что в Инкоу спешно прибыли 7000 японцев с артиллерией и вероятно пойдут за нами. Но я уже ничего не слышу и сплю.
Тревожно спал: все и во сне-то ехал. Представлялось, будто я забыл где-то св. Дары. С ужасом просыпаюсь. Слава Богу, это сон: св. Дары на мне.
Завтра утром поеду к раненым.
Выступать только в 11 часов: нужно раненым сделать перевязку. В 7.30 утра мы с Михаилом поехали на перевязочный пункт (версты 2 от нашей деревни).
Что за зрелище открылось перед моими глазами! Большой двор и 2 фанзы наполнены ранеными. А по дороге еще несут: нужно спешить. Ведь из Инкоу могут прийти японцы: а новый бой нежелателен. На правой стороне двора лежат убитые. Между ними наш офицер Романов и солдаты; остальные убитые из Нежинского и казачьих полков. Понемножку еще приносят и кладут на ряды. Недалеко казаки роют братскую могилу. Романов покрыт своим окровавленным полушубком. Я приоткрыл его. Мертвенно-бледное лицо; глаза открыты, смотрят на небо; выражение лица удивительно покойное.
– «Царство небесное!», – шепчем мы с полковником Ванновским, который приехал со мной сюда искать своего двоюродного брата полковника Нежинского полка С. Ванновского, серьезно раненого в руку и ключицу.
Я надел епитрахиль и отслужил краткое погребение по убитым. Понятно, слезы душили нас. Не буду описывать поз, выражений лиц убитых! Нет, не хочу, чтобы у меня еще раз волосы на голове стали дыбом…
Рядом с убитыми лежат на посилках и на гаоляне раненые; в фанзе ранеными полны все каны; есть и на полу. Достал я св. Дары. Нет возможности сделать все по чину, т. е. каждую частицу класть в маленькую чашу: негде и некогда. Осторожно положил я в левую руку 25 частиц и пошел по фанзе, по двору, по дороге. Подхожу к раненому, открываю шинель, спрашиваю:
– «Не желаешь ли – я приобщу тебя св. Таин? Господь есть первый врач наших душ и телес».
Ответ всегда один:
– «Очень рад! Пожалуйста, батюшка!»
Тогда спрашиваю, нет ли каких особых грехов, кается ли сердечно и верует ли. Затем читаю разрешительную молитву и, окунув св. частицу тела и крови Христовой в чистую воду в чашечки, приобщаю раненого. Так же точно причащаю и по дороге на арбах и носилках. Подхожу к одной арбе. Лежит раненый офицер Приморского драгунского полка. На мое предложение приобщиться св. Таин он говорит:
– «Да я, батюшка, еще не собираюсь умирать».
Вот как глубоко укоренился ложный взгляд на св. причащение больных!
– «Причастие, говорю я ему, не в могилу ведет, а соединяет с Богом и дает силы терпеливо перенести страдания, тем более что нам предстоят еще верст 200 пути».
– «Благодарю Вас. Согласен», – отвечает.
И офицер приобщился на арбе. Затем на носилках я причастил казачьего офицера и до 20 солдат. Подошел к носилкам нашего офицера Пантелеева, благословил его. Он легко ранен в ногу. Вхожу в фанзу. Сюда только что принесли вольноопределяющегося нашего полка Киндякова. Рубашку с него сняли. Вся грудь в крови. Пуля попала в правый сосок и пробила легкие. Умрет. От страдания у него на лбу выступили капли пота, но ни одного стона. Я подошел, благословил его.
– «Ах, как я рад, что Вы здесь, говорит он мне: я серьезно ранен, верующий: пожалуйста, приобщите меня св. Таин».
Конечно, я сейчас же приобщил его. Побеседовали мы с ним. В конце разговора он снял с груди георгиевский крест, подал мне и говорит:
– «Крест в эскадрон. Я чувствую: умру. Передайте всем мой поклон; скажите, что я счастлив, исполнив до конца свой долг».
Простились. Приобщил я еще 4 раненых своего полка и поехал догонять свой полк, боясь, как бы он не ушел. Очень сожалел, что не нашел раненого полковника С. П. Ванновского.
Транспорт раненых уже вытянулся по дороге. Еду. Смотрю… На носилках знакомое лицо. Кажется, Ванновский… Да, он. Подъезжаю, соскакиваю с лошади, подхожу к нему.
Увидел раненый брата своего Гл. Мих. Ванновского, что в нашем полку, и меня и заплакал. Я благословил его.
– «Очень рад, что вижу Вас, батюшка. Будьте добры, приобщите меня св. Таин», – говорит.
У него же на носилках приготовил я все нужное и приобщил его. Поговорили немного. Смотрю на часы, а время подходит выступать полку. Не ушел ли уже?
Сели мы с Михаилом на коней и, насколько можно было быстрее, поскакали к месту, где была ночевка.
Подъехали. Полки стоят, выстроившись. Доложил я о своей отлучке ген. Самсонову и командиру полка. Решили скорее послать на перевязочный пункт взять тело корнета Романова: повезем с собой, чтобы с должной честью похоронить его в Мукдене на русском кладбище.
Только что немного вздохнул я после своей скачки, как раздалась обычная команда:
– «К коням! садись!»
И мы тронулись. Ехали шагом. Скоро нагнали нас солдаты с дорогим покойником. До вечера шли, не останавливаясь. Получено сведение, что японская пехота и артиллерия поджидает нас около Нью-Чжуана, воображая, что мы и обратно пойдем по тому же пути. Ошиблись однако они в своих расчетах. Мы к Нью-Чжуану не пошли, а рискнули: именно, реку Ляохе мы в 6 часов вечера перешли в таком широком месте, что японцы никак не предполагали, что мы рискнем переправляться да еще с пушками. Ширина почти равна Волге[61]; к тому же и лед на реке стал довольно рыхлый.
Благословясь пошли мы через реку. Сначала на руках перекатили пушки: потом пошли всадники, ведя в поводу коней. У нас во 2-м эскадроне провалились 3 лошади: едва вытащили арканами. Провалился и я, да быстро справился.
Долго длилась переправа. Колонна, конечно, растянулась, и потом пришлось подтягиваться, т. е. опять ехать рысью ночью; значит, опять была мука.
В 11 часов пришли в деревню Хоу-тзя-ти-ензы. Здесь ночлег. Нам отвели фанзу одну на штаб и 4-й эскадрон.
Но что это за фанза! Хуже еще ни разу не попадалось. Не говорю про ужасающую грязь: к этому немного привыкли; но вонь почему-то была такая в ней, что я не смог вытерпеть и 2 раза стремительно вылетал из фанзы: тошнило. Kaк нарочно, ночью был порядочный мороз, а я уже серьезно начал помышлять провести всю ночь у солдатского костра.
– «Батюшка! слышу голос из фанзы: идите сюда: мы здесь сильно надымили сигарами и папиросами, и вонь не так слышна».
Вошел я обратно. Первый раз в жизни сказал я спасибо табаку. Действительно, стало сноснее.
А в фанзе война. И кто же развоевался? Китаянка. Храбрая оказалась: схватила огромный кол и пошла на нас в наступление, стараясь выгнать из фанзы. Но, конечно, ее сейчас же схватили денщики и отправили ночевать в одну фанзу, куда собрались женщины и дети всей деревни.
Это первый случай открытой неприязни к нам со стороны китайцев. Все прежние наши хозяева были сравнительно довольны, т. к. мы щедро всегда платили им за ночлег.
Подходит Новый год. Вместо прекрасного родного храма, света и благоуханий ладана пришлось встречать в беднейшей и грязнейшей фанзе, среди вони и полумрака и даже в опасности. Денщики вскипятили чай и бульон из консервов; неизменная колбаса, сухари… Это новогодний ужин. В 12 часов встали все, перекрестились, поблагодарили Бога, что помог пережить страшный 1904 год, попросили благословения на наступающий, поздравили друг друга и в 1 час ночи улеглись.
В 7 часов утра еще раз перекрестились и еще раз поздравили друг друга, но на этот раз уже с русским Новым годом: в России в это время ровно 12 часов ночи, и Новый год там только что наступил.