Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 46)
Ах, если бы в теперешних христианах воскресли чувствования древних! Как интересна была бы жизнь! Ведь победить себя, устроить у себя внутри порядок, преобразить все существо свое по образу Христа – вот в чем интерес жизни! И как много могут помочь здесь пример и опыт жизни святых!
Теперь все толкуют о переделках снаружи. Да снаружи-то хотя бы и все было идеально устроено, но, если внутри человека будет грязь и расстройство, то и идеальная внешность не поможет: все разрушится. Нужно каждому внутренне преобразиться, стать истинным христианином; а внешнее тогда и без всяких переделок будет прекрасно. Преображение же это возможно только через Христа.
Счастливые древние христиане! У них не было разных толков о парламентах, выборах, сходках. Их внимание всецело занимала одна мысль, одна забота: как бы не нарушить заповеди Христа, как бы сохранить себя святым, честным, благородным и не в личной только жизни, но и в общественной. Никакие парламенты и республики сами по себе души человеческой, а, стало быть, и жизни не переделают: грязь духовная останется грязью при всяких правлениях. Эта переделка души и жизни человечества дело религии и совести, а не внешних форм жизни.
Эти самые мысли я и высказал в проповеди. Хорошо прошло служение наше; хорошо, конечно, для души. С внешней же стороны очень неприглядно; но на это никто не роптал. Слава Богу, что и так-то удалось помолиться. Одно жаль: фанза мала; поместились только все офицеры да 50– 60 солдат.
Очевидно, св. литургия, совершаемая в такой необычной обстановке, и на всех оставляла глубокое впечатление: следы душевного волнения ясно замечались на лицах молящихся.
После литургии мы вышли крестным ходом с пением «Спаси, Господи, люди Твоя» и тропаря св. Николаю из фанзы на огород, где уже были построены 4 эскадрона. Полдень. Манчжурское солнышко успело разогнать холод и пригрело так, что мы отслужили молебен с царским многолетием, не дрожа от мороза. С крестным же ходом и вернулись в фанзу-церковь.
Разоблачаю престол. Михаил и Ксенофонт хлопочут, складывают церковь, высказывая свои впечатления, а милый Николай Павлович Серебренников уже приветливо приглашает меня выпить чайку.
Сижу на кане. Кругом офицеры, поздравляют именинников, разговаривают. Как живо представились все они мне в Орле в полковом собрании среди прекрасной обстановки, на паркете! А теперь в китайской фанзе на грязном полу, но так же оживлены. Это отрадно. Денщики бегают, суетятся, ставят на стол металлические тарелки, раскладывают ножи, вилки. Именинники угощают гостей обедом. Я наскоро закусил и, не ломая, как говорят, беседы, исчез. Мне ведь нужно было попасть еще к саперам в соседнюю деревню: они, наверно, думал я, ждут.
Действительно, когда мы подъехали, батальон стоял уже «в ружье». Сейчас же принесли столик, жалованную государем икону. И обычная картина началась: забегали фельдфебели, засуетились офицеры, пошли перестроения, захождения плечом, команды: «стой!», «равняйсь!», «смирно!», «господа офицеры!» Идет батальонный командир, украшенный золотым оружием за храбрость. Гремит его голос:
– «Здорово, молодцы саперы! С праздником! На молитву! Шапки долой! Певчие вперед!
Заиграла труба известный мотив, грянула музыка «Коль славен наш Господь в Сионе, не может изъяснить язык»… Нет, не могу… Удивительно действует на душу этот чудный гимн, особенно здесь: нельзя не волноваться. А с позиций, как нарочно, резко доносится бум-бум-бум.
Замерли последние звуки гимна; и мы начали служить молебен. Однако природа что-то разгневалась на нас. Все время было тихо; а тут вдруг как подул ветер!.. Быстро перешел в бурю: зги не видно от пыли. И завывание ветра вступило в ожесточенный спор с нашим пением. Мои бедные волосы так трепала буря и так обильно посыпала пылью и песком, что, когда Михаил усаживал меня в двуколку, Ксенофонт не удержался и говорит:
– «Как приедем домой, так сейчас же надо мыть Вам голову, батюшка. Как хотите… Так оставить нельзя».
Уже в 4 часа вечера водворился я в своей фанзе, умылся и с наслаждением попил чайку.
Сегодня день надолго памятный: получил сразу три посылки от Оли[57] из Москвы. Как долго мы их ждали! Говорю
– «Вы знаете? Батюшке из Москвы послано несколько посылок, также Калинину, Образцову, Бузинову».
– «Неужели?»
– «Наверное, знаю».
– «Вот интересно».
Немного погодя, новый слух, но такой, от которого все приуныли.
– «Вы слышали?»
– «Что такое?»
– «Да посылки-то наши, говорят, пропали где-то в Сибири или сгорели в Харбине».
Как молния, пронеслась эта последняя печальная весть между всеми. Немного посерчали, пожалели, как полагается; но скоро оправились. И уж было отпущено острот по нашему адресу со всех сторон! Целый короб!
– «Поздравляем с получением!», – раздавалось вдруг.
– «Покушали вкусненького да сладенького!..»
– «Ну как московская ветчина, колбаса? Понравились?»
Конечно, отшучиваемся. И вдруг, когда все уже считалось оконченным и похороненным, нежданно-негаданно посылки объявились. Сидим мы вечером, мирно беседуем, услаждаемся звуком мерных шагов часового под нашим бумажным окошечком. Вдруг открывается занавес фанзы нашей и просовывается голова Ксенофонта. Никогда его таким не видел я: красный и хохочет – верный признак, что он счастлив бесконечно.
– «Что ты?», – спрашиваю.
– «Да как же? – отвечает: Вам посылки прислали. Сейчас привезли из Мукдена». От матушки верно. Да такая одна тяжелая, пуда три: насилу дотащил. И две другие полегче». – Тащи сюда скорее», – кричим.
И все мы, т. е. обитатели фанзы, побросали и дела и разговоры, бросились к посылкам: раскупоривать, развертывать.
Ох, какое это счастье! Ведь каждую вещичку покупала, работала, завертывала, укладывала родная любящая рука. Верите? Ей-ей, руки дрожали, когда раскупоривал, а сердце колотилось так, как будто выскочить хотело.
Каждый сверток вызывал восторженные восклицания:
– «Сало-то, сало какое! Розовое! Колбаса-то свежайшая! Икра! Печенье! А вот посмотрите, целый пулемет монпансье» и т. д.
Конечно сейчас же начался пир горой. Ксенофонт принес кипятку. И мы, закусив присланной провизией, с удовольствием попили чайку с монпансье и цукатами, от души приговаривая:
– «Дай, Боже, здоровья и всякого блага приславшим».
11-го числа я все еще возился с посылками: нужно было поделиться этой радостью с Полей[58] и еще раз пережить вчерашние чувствования. Погода все время прекрасная. Но я сижу дома: за холодное время немного промерз, и меня что-то лихорадит.
Сегодня воскресенье и 40-й день смерти ротм. Бодиско. Солнышко довольно сильно пригрело. И мы собрались в 11 часов утра на своем обычном месте помолиться. Сначала я отслужил молебен и сказал воинам небольшое поучение о необходимости, сражаясь храбро с вооруженным противником, с любовью и участием, по-христиански относиться к нему безоружному, больному или раненому, а также к мирным жителям китайцам. Об этом напомнить я счел необходимым ввиду того, что военным действия вот-вот могут открыться. После молебна, в присутствии почти всех офицеров полка, отслужили панихиду, помолившись о упокоении души дорогого боевого товарища нашего ротмистра Бодиско, который пережил с нами страшные ляоянские бои и потом заболел.
Во время служения невольно вспомнилось, как усопший любил заупокойную молитву «Боже духов и всякия плоти»: прямо восторгался ей и всегда просил меня читать ее вслух. Последний раз 30 июля в деревне Шичецзы после панихиды по корнету Гончарову он говорил мне, как умилительна и утешительна эта молитва; а вот теперь и сам уже в могиле.
Пришел я в фанзу, и опять просидел безвыходно 3 дня: боялся разболеться. Сидел и читал взятые из Орла с собой книги, особенно «Отечник» еп. Игнатия Брянчанинова. Это чудная книга. Она содержит в себе изречения св. отцов, выбранные из многих книг. Приобрести «Добротолюбие» 5-томное многим не по средствам, а в «Отечнике» кратко собрано все, что может управить внимательную душу ко спасению.
Газеты мы читаем вслух и, надо сознаться, часто возмущаемся наглой ложью некоторых писак о порядках и жизни нашей армии. Да и пишут-то часто люди, не бывшие здесь. Напр., пишут, что солдатам нечего есть, холодно, одежда у них плоха. На деле совершенно обратное, т. е. едят очень хорошую мясную пищу не менее двух раз в день, получают хлеб, чай, сахар, живут в землянках, в которых гораздо теплее, чем у нас в фанзах, у всех полушубки, валенки, суконные портянки, теплые чулки, папахи. Право, немцы больше правды пишут о нас. В их газетах, напр., прямо говорится, что в нашей армии все есть, что требует и время года и солдаткий желудок. Конечно, были дни и недели, когда трудно приходилось, напр., во время сражений, при отступлении и т. п. Но ведь нельзя же без этого: на то и война.
Теперь у нас, говоря относительно, затишье, т. е. больших сражений нет, а канонада пушечная, особенно из осадных орудий, и ружейная стрельба происходит ежедневно. Попривыкли мы к этому, и только, когда уже особенно расстучатся, тогда мы выйдем на полотно железной дороги посмотреть.