Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 30)
Как благодарить мне Господа и Владычицу, помогших испытать высшее счастье, что пережил я сегодня!
Добрая наша печальница, Е. И. В. великая княгиня Елисавета Феодоровна не забыла нас в этот день и прислала следующую чудную телеграмму:
«Особенно горячо помолимся сегодня[45] за всенощной за мой полк перед иконой, которой черниговцы меня благословили при назначении меня шефом и которую сегодня вынесут для поклонения в нашу Ильинскую церковь. Да покроет Матерь Божия дорогой мой полк честным Своим покровом, избавит его от всякого зла невредимым, доблестным на радость всем нам. Сердечный привет чинам полка по случаю нашего полкового праздника. Счастлива слышать об успехах моих драгун. Постоянно мои все мысли с вами. Бог помощь! Елисавета».
На эту телеграмму командир полка ответил:
«Телеграмма вашего императорского высочества получена во время боя. Не нахожу слов выразить восторг и благоговение, с какими черниговцы выслушали на поле брани высокомилостивые слова своего обожаемого шефа. Да благословит Всевышний ваше высочество за материнское о нас попечение! Это горячая молитва, вознесенная Господу на молебствии, отслуженном отцом Митрофаном отдельно в трех дивизионах и штабе полка под грохот ужасной канонады. Потерь почти нет. Полковник Зенкевич».
От великого князя Сергия Александровича получена тогда же телеграмма:
«Сердечно поздравляю молодцов черниговцев с их полковым праздником. Отрадно слышать самые лестные отзывы о деятельности полка. Бог в помощь! Матерь Божия, сохрани полк под кровом Своим. Сергей».
Пальба затихла. Ночь прекратила борьбу, и, слава Богу и Пресвятой Деве, сегодня успешно сражались. Ужинали все в нашей палатке, долго-долго беседовали и разошлись в 11 часов.
Ночью выл ветер, но… милый, родной, из России, хотя и холодный. Пожимаясь и хлопая руками, солдаты весело говорили: «А ветерок-то наш, рассейский». Стонали и скрипели под напором ветра старые вербы, будто и им жаль того множества страдальцев, что спят теперь непробудным сном в сырой земле или мучаются, получив раны на поле брани. Кто их сегодня оплачет?
Наморившись вчера телесно, наволновавшись душевно, я забылся тяжелым сном: и во сне-то все рвались снаряды, скакали всадники, блестели штыки…
Наконец утро. Сегодня что-то позже начали люди свою страшную работу – лишь в 8 утра загремел гром выстрелов. Решил после обеда ехать снова в лазарет. Но человек предполагает, а Бог располагает. Только что пообедали, как пришел приказ запрягать, седлать и отходить назад. Быстро уложились, оделись. Вдруг скачет казак с новым приказом подождать. Так часа два и простояли.
Я ходил взад и вперед около повозок и думал грустную думу. Как быстро меняются положения: вчера радовались и надеялись, сегодня отступаем. Но что ж делать? Вот и нужно явить здесь веру и преданность Промыслу Божию. Смиряемся.
Новый гонец с вестью: войска наши отстояли все свои позиции, атаки японцев отбиты. Слава Богу, это уже своего рода победа, большая победа. Японцы думали, что стоит им только нажать, и мы отступим, но вот неделю с безумной отвагой бросались они, и мы остались на месте. Завтра рано утром на 3 версты отойдут только штабы; раскладываться однако не велели.
Выпрягли лошадей. Поужинали, что было, и улеглись на земле, подостлав чумизы. Ночью хватил мороз: 2 раза вставал греться к костру. Солдаты притащили мешок с ячменем. На него я и уселся, ноги протянул к огню, и живительная теплота побежала по телу. Рядом с костром спит адъютант; кругом сидят солдаты и ведут задушевные разговоры о родных селах, близких. Я смотрю на огонь, согрелся, дремлю. Один солдатик сидя уснул и едва не свалился прямо в костер. А с позиций нет-нет да и донесется гул одиночного выстрела.
Наконсц дождались утра. Закипела вода в чайниках, и началось отогревание чаем. К 12 часам солнышко пригрело: все растаяло, и мы по страшной грязи должны были перебираться версты на 3 назад.
Кругом снова ад кромешный, пальба ужасающая. Но войска наши все еще на своих местах. Остановились мы в такой дрянной грязной фанзе, что дрожь пробирает. Большинство фанз в своих огромных окнах не имеет стекол, а просто наклеивается промасленная бумага. Так и в нашей: только и бумага-то продрана, дует отовсюду, топить нельзя: труба разобрана. Кое-как вычистили фанзу и поставили кровати на канах, дырки заткнули тряпками, окна солдаты заклеили газетной бумагой, дверь завесили попоной, и дворец наш готов.
На двор фанзы противно выйти: стоят 5 огромных каменных чанов, наполненных какой-то зеленой вонючей жидкостью, в которой копошатся черви. Я был уверен, что это приготовлен корм для свиней, но китаец заявил, что это их любимая приправа к кушаньям, как у нас квас, и тут же, обмокнув палец в один из чанов, облизал, говоря: «шанго, шанго!».
Какой ужас: пишу, а фанза дрожит от выстрелов! Кажется, будто на дворе рвутся снаряды. Иной раз не выдержу, вскочу, бегу на двор посмотреть, не к нам ли пожаловала незваная гостья, бризантная бомба, которыми японцы любят угощать наши резервы.
Поехал в лазарет, и пришлось увидеть картину. Бризантная бомба попала в обоз, разорвалась со страшным треском, разбила одну повозку. И вот поднялась ужасная суматоха. Обозные кричат, спешат отъехать дальше, некоторые лошади обезумели, мчатся…
Слава Богу, наступила темная ночь: хоть немного отдохнут нервы от грохота и ужасов войны.
Все сражаются. Только ночью немного отдыхают; а сегодня и ночью японцы произвели атаку. В 23.30 вдруг поднялся среди ночной темноты такой гром пушек и рокот ружейной пальбы, что мы сразу проснулись и выскочили из фанзы. Моросил осенний дождь. Тьма – глаз выколи. А горизонт, как будто тысячами молний, вспыхивал огнями выстрелов и разрывов!.. Очевидно, японцы хотели прорваться, но наши войска отбили. Эти уже вторая ночная атака.
Все эти дни я навещал лазарет 35-й дивизии, а также и санитарный поезд. Одного тяжелораненого нельзя было приобщить: пуля попала в рот и вышла через голову. Жив еще, но густая черная кровь беспрерывной струей текла изо рта. Он умирал; я только благословил. Принесли еще солдатика. Ранен 2 дня назад; все время ничего не ел.
Вечером пешком по полотну железной дороги я возвратился в свою фанзу. Всю ночь на 5-е число шел дождь, днем опять дождь. Почва до того растворилась, что ног не вытащишь. А бедные солдаты в окопах сидят положительно в воде.
6 октября все сидели дома: шагу двинуться было невозможно от невылазной грязи. Только вечером мы с адъютантом кое-как добрались в 1-й эскадрон, где содержались пленные японцы. Теперь часто ловят японских солдат. В печальном виде эти пленные: дрожат от холода, обувь плохая. Первый вопрос, который они задают, это когда их убьют и каким способом. Очевидно, начальники убедили их, что у нас пленных убивают. Пока не поверит, пленник сидит и старается не есть; просит, чтобы сначала наш солдат попробовал пищу, а потом уже он продолжает: подозревает, не отравили ли ее. Зато, когда убедится в своей безопасности, то начинает есть и пить за двоих.
Целый день сегодня ни одного выстрела с обеих сторон. Потери за эти дни большие; но наши не только удержались на своих местах, но даже разбили совершенно бригаду японской пехоты и захватили 12 орудий. Ездил в лазарет, но там нет работы.
Сегодня во время обеда пришел из Мукдена хозяин нашей фанзы. И радости его не было конца, когда он увидел, что и фанза и все в ней цело. Он и смеялся, и подпрыгивал, и к нам подбегал со словами, выражающими, что мы «шанго капитаны», не допустив сделать его фанзе «ломайло». Он все уверял, что из Мукдена и обратно туда «иго солнце», т. е. что он в одно солнце, в один день, сейчас уйдет снова в Мукден, чтобы не мешать нам, не беспокоить.
Вся эта сцена произвела на меня страшно тяжелое впечатление: хозяин дома извиняется, что посмел прийти в свой же дом. Конечно, мы посадили его за стол, накормили, дали рюмку водки, напоили чаем и дали денег. И наш «ходя» снова побежал в Мукден, где ожидает его возвращения семья.
Вечером я пошел на корпусный двор посмотреть, нет ли еще пленников. Смотрю: среди двора, под конвоем двух солдат с ружьями, сидит не пленник, а пленница, китаянка с двумя маленькими детьми. Сидит она и немилосердно кричит: «сольдата хунхуза», т. е. что солдаты наши схватили ее, как хунхузы. Но она напрасно заявляла громко о своей невиновности: при тщательном осмотре ее нашли бумагу; и поймали-то ее в тот момент, как она хотела пройти через наши позиции к японцам.
Вернулся я в фанзу, забрался на кан, и вот слушаю, как воет ветер. Странный здесь, по выражению солдат, «климат»: с самого дня нашего приезда 17 июля и по сей день ни одного почти дня не было хорошего, ровного, а все время зной, дождь, ветер, мороз вперемежку.
С утра все покрыто таким туманом, что в двух шагах ничего не видать, да в придачу к этому грязь. Значит, почти наверное сегодня никаких военных действий не будет. Решаю воспользоваться затишьем и помолиться со своими воинами. Практика показала, что в военное время для общественной молитвы и назидания нужно ловить момент, не ожидая непременно праздника. Иной праздник такой задастся, что с утра до ночи с седла люди не слезают.