Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 29)
Ищу лазарет, где вчера был. Что-то не видать его палатки. Подъезжаем ближе. Оказывается, он перешел почти к Суютуню и только что начал устраиваться. Значит, час-полтора, по крайней мере, здесь делать нечего, и я решил ехать вперед, туда, где гром, и свист, и смерть. Что-то неодолимо потянуло.
Несут носилки с тяжелораненым. Благословил его. Смотрю, а он слабой рукой манит меня к себе. Сейчас же я соскочил с лошади и подбежал к нему. Несчастный едва слышно шепчет: «Приобщиться бы!» Достать св. Дары, все приготовить было делом минуты, и здесь же на дороге я напутствовал его. Оказался фельдшер Зарайского полка. Он самоотверженно был в пылу сражения и там выносил раненых, перевязывал. Вдруг разорвалась граната, и осколок, ударив ему в спину, засел в груди. Смерть неминуема. Спасая ближних, он положил свою душу. Угасающий взор страдальца остановился на мне; духовная радость и благодарность светились в этом взоре; даже стонать уже не мог умирающий. Едва успел я отойти от него, слезы неудержимо полились у меня.
Едем дальше. Саперы спешно ровняют дороги, роют новые окопы «на случай». То и дело встречаются носилки с несчастными ранеными. Каждого благословляю, спрашиваю, куда ранен, и отпускаю. Все больше – в ноги и руки. Некоторые идут, обняв одной рукой здорового товарища за шею, а другой опираясь на костыль; других, за недостатком носилок, несут вдвоем солдаты, скрестив свои руки.
– «Вот и ты, счастливый, удостоился пострадать», – говорю я, встречая раненого и благословляя его.
И большей частью слышится один ответ:
– «Точно так. Слава Богу!»
Лежат на земле ряды раненых, ожидая очереди. Но, удивительное дело, среди них полная тишина: ни одного стона, точно мертвые.
Вдали стоит какая-то кавалерия.
– «Кто это?», – спрашиваю.
– «Да это наши драгуны, 5-й и 6-й эскадроны», – говорят.
Господи, какое счастье! Нашел! Вмиг исчезла всякая мысль о том, что там бой, опасность. Оглянулся я на Михаила и говорю быстро:
«Едем рысью туда, отслужим им хоть краткий молебен! Согласен?»
– «Согласен», – отвечает.
И мы поскакали. Боже мой, какой ужас! Очень близко стреляют наши пушки. Гром, визг и ной такие, что положительно в ушах звонит, и надо кричать, чтобы слышать друг друга. Эскадроны стоят, держат лошадей в поводу, ожидают приказа идти на смертный бой.
Подъехали мы. Офицеры и солдаты глазам своим не верят.
– «С праздником, дорогие мои, поздравляю вас», – кричу я.
– «Покорнейше благодарим!», – из-за пальбы едва слышу ответ.
– «Я приехал помолиться с вами».
– «На молитву! Шапки долой!»
Повернул я лошадь к востоку, и, сидя с церковником верхами, чтобы солдатам было виднее и слышнее, запели мы молебен.
Ох, и картина же! Живо вспомнился мне один рисунок из времен Англо-Бурской войны, воспроизводящий эпизод: «Молитва буров во время сражения». Как тогда трепетала душа моя при виде этой картины! И я невольно шептал: «счастливые: и во время боя не забыли Господа». Думал ли я, что когда-либо не на рисунке, а в действительности придется пережить буквально тоже?
Отслужил молебен, сказал несколько слов воинам, чтобы они надеялись на покров Божией Матери и не унывали. Офицеры приложились к кресту, что у меня на груди, сильно взволнованные. Радость была общая. Спрашиваю:
– «А где 3-й и 4-й эскадроны?»
– «Направо от нас при 3-й дивизии», – отвечают.
Сердечно простились. Как милы мне все эти люди, стоящие каждую секунду лицом к лицу со смертью! И на лицах их ясно выражена печать чего-то переходящего за пределы земного, печать сознания, что таинство смерти близко-близко. Какой-то огонек горит в глазах.
Только отъехали мы немного, как трах-трах-трах. И полетели через эскадроны гранаты и с ужасающим блеском и треском стали разрываться на том месте, которое мы только что проехали. Все пространство наполнилось едким запахом пороха «шимозе», серы.
Едем дальше, ищем 3-й и 4-й эскадроны и настолько привыкли к грому и визгу, что не обращаем никакого внимания. Сколько ни искали, не удалось найти. И мы повернули коней, чтобы ехать к лазарету, который уже устроился. По дороге нагнали двух солдат: один ранен в голову, и все лицо в крови, а другой, здоровый, его провожает. Сейчас же здорового я отправил обратно на позиции, а раненого посадил верхом на лошадь Михаила, который, взяв ружье раненого, пошел пешком. Так довезли мы этого солдата до лазарета и сдали врачам.
А там уже работа в разгаре. В несколько рядов лежат раненые. И по очереди подхожу к каждому: поговорю, напутствую религиозным утешением, подам чайку… Врачи очень сочувственно относятся к деятельности священника на войне.
Ах, какие есть ужасные раны! Вот лежит на операционном столе солдат. У него осколок гранаты вырвал всю икру на ноге и раздробил на мелкие части кость. Этот кричит от боли. У другого перебита нога. Шрапнельная пуля прошла сквозь колено; образовалось отверстие – 3 пальца могут пролезть. Доктора вытаскивают оттуда кости. Я стою у его головы, благословил, а он, к удивлению всех, даже не стонет, только морщится, а вместе с живостью рассказывает мне, как он сражался, как его ранили, и с грустью добавил: «Ах, и не пришлось повоевать: недавно только приехал, в углу палатки ползает без сознания солдат с простреленной головой; почему-то еще не умер. Рядом с ним стоит на четвереньках пожилой солдат с простреленным животом; он лечь не может. Повернул ко мне голову и слабо-слабо говорит:
– «Батюшка! Отслужите молебен, а из кармана выньте 15 коп., поставьте после свечу; я верующий, вот приобщиться бы хотел, да рвет каждую минуту».
Между ранеными, как ангелы хранители, ходят во всем белом сестры милосердия, отмывают кровь, перевязывают раны. Только и слышишь их голос:
– «Голубчик, не хочешь ли чайку? ты не озяб ли? что, очень болит? Ну, потерпи: вот через часик все пройдет»…
– «Ох, попить бы чего; сутки во рту воды не было», – раздается голос с только что принесенных носилок.
Сестра к нему и уже поит его с ложечки. А с другого конца палатки слышится:
– «Сестрица, мне бы малость табачку, раз пыхнуть: во как хочется!»
И табачок несет сестра. Господи! Да разве передашь и опишешь все виденное?
Подходит ко мне сестра и говорит:
– «А ведь умер вчера поздно вечером тот солдатик с оторванной ногой. Мы его на том биваке похоронили без отпевания».
Зову Михаила, садимся на коней и едем туда (версты три). Действительно свежая могила, и на ней маленький крест. Сейчас же отпели кратко погребение.
Возвратились к лазарету, а он уже снова снимается. Пришлось ехать на бивак. Едва добрались, как хватил дождь, град, гром, молния. Вымокли преотлично. Но как на душе отрадно, что посетил эскадроны! И счастье было бы полное, если бы найти еще и 3-й и 4-й эскадроны.
Пообедали. Грязь опять невообразимая, ехать или остаться? Нет, не вытерпел: крикнул седлать. И снова покатили мы с Михаилом на поиски. Удалось найти обоз 4-го эскадрона. Взяли мы из него унтер-офицера, и он проводил нас, только предупредил, что эти эскадроны охраняют наши батареи и потому ехать опасно. Ну, Господь и Владычица помогут… Едем. Проехали верст шесть вперед, забирая вправо от железной дороги. Унтер-офицер показывает рукой деревню; около нее чернеют эскадроны, а рядом с ними, действительно, вылетают огни, стреляют орудия. На минуту остановился я: не знаю, что-то зашевелилось в груди: ехать ли?.. Но быстро победил себя: отдался в руки Господа, и поехали туда.
Как описать радость, прямо восторг всех офицеров и солдат при виде нас, когда раздалось мое приветствие с праздником? Сейчас же начали служить молебен и здесь. Свидетельствую, что многие плакали. Только запели мы «Днесь, благоверные людие, светло празднуем», как рядом и сзади налево от нас раздались залпы орудий, засверкали огни. С плачем и воплями бегут китайцы, женщины и дети из деревень к Мукдену. Бедные! Они думали укрыться в погребах, но теперешние снаряды все пробивают. Ну, думаю, однако мы попали в самую середину огня: сейчас, может быть, и над нами разразится свинцовый дождь, Что же? Святое дело сделано; я видел результат – слезы и утешение, а дальше воля Божия да будет! С нашим пением «Многая лета» слился оригинальный салют: гром пальбы батарей, вой снарядов и характерный звук рвущихся гранат.
Простились. Едем обратно. Надо было торопиться выехать из опасной линии до темноты: шел уже шестой час вечера.
Но, видно, мало было еще трепки нервам за пережитый день. Господу угодно было подбавить и еще. Оглянулись мы и ужаснулись: большая половина неба была покрыта черною тучей, и к грому и молнии земным прибавились и молнии небесные, как будто духи неба приняли участие в людской борьбе. Снова ливень. В один какой-нибудь час все наполнилось водой; лазареты и палатки с людьми «подплыли».
Чтобы скорее добраться до бивака, лошадка моя, поскользнувшись, упала. Я же снова по знакомому уже пути полетел ей через голову в грязь. А, чтобы не было обидно прежде ушибленной левой ноге, теперь пострадала правая половина. Ничего, это еще слава Богу: теперь людей ранят, убивают, а мне на это ли роптать?
Уже было темно, когда мы добрались домой, сделав не менее 25 верст в разные концы. Доктор осмотрел меня; все нашел в порядке. А где больно было, намазал йодом; и я снова здоров.