Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 27)
Утро самое оживленное. По всему биваку топот, шум: солдаты с веселым смехом задают трепака, хлопают руками, колотят друг друга по бокам. Им вторят прозябшие лошади. А музыкант – один на всех, это – господин Мороз-Красный нос.
Вы скажете: уныние у нас? Ни-ни-ни. Везде смех, шутки, прибаутки. Ведь мороз русскому человеку родной брат и надежный союзник против врагов.
Целый день у нас по случаю мороза веселие велие. Прямо хохот пронимает наших воинов при виде проезжающих господ офицеров в папахах[38]. Ну и папахи же есть! Прямо Эйфелевы башни. Действительно, что-то невероятное: из одной свободно можно сделать две. И ведь нарочно такие заказывают, воображая, что это красиво и воинственно.
Сегодня великий святой день – память преподобного Сергия. Несмотря на мороз, мы молились в своей церкви, пели молебен преподобному и величание перед Его иконой, написанной с внешней стороны церкви. На этой иконе св. Сергий благословляет великого князя Димитрия Донского на битву с Мамаем. И, как известно, тогда это благословение низвело благодать Божию на русское войско. Теперь против нас поднялись родичи татар, японцы. О, преподобный! Помоги молитвами Твоими нам теперь победить врага, дабы снова скорее нисшел на землю! Благослови!
С такими чувствами молились мы в нашей церковке, прибрал я все в церкви и скорее пошел в палатку греться, пить чай, а, главное, отогреть руки. Однако придется оставить способ отогревания рук при помощи горячего чайника: один штабной чиновник сказал мне, что от этого может быть ревматизм в руках. Сижу, согрелся, ноги поставил на скамеечку, взял книжку: так хорошо, что не хочется вставать.
Обедали так, как будто за нами мчалась погоня: глотали как можно скорей, не думая уже о том, хорошо или худо разжевали, а только бы не застыло сало и не остыл суп. Что бы сказали наши доктора[39], милая моя супруга и дорогая Евдокия Александровна, увидев, как их «батюшка» управляется с обедом?! Но здешние доктора сами за одним столом с нами глотают вовсю; а любящие существа далеко-далеко: не увидят да и, принимая во внимание смягчающие вину обстоятельства, простят. Слава Богу, мы все на биваке совершенно здоровы.
Завтра воскресенье и память св. Иоанна Богослова. Как бы хотелось отслужить св. литургию! Но просфорный вопрос здесь первой важности. Соседи саперы уехали; их печку китайцы развалили; Михаил объехал весь город и вокзал и ничего не добился. Так с грустью в сердце и решаюсь отслужить завтра только обедницу. Стою около церковной двуколки, делюсь печалью с друзьями своими Ксенофонтом и Михаилом. Вдруг солдат Нечаев говорит:
– «Батюшка! Да Вы не беспокойтесь! Мы сейчас сделаем печь, и просфоры будут; ведь Галкин печник».
Не верю, конечно, такому счастью, но благословляю. Сейчас же мои печники разобрали часть кладбищенской ограды и в канаве вырыли четырехугольную яму, выложили кирпичом, засыпали сверху землей, сделали трубу, словом – все, как следует, и через час затопили. Ксенофонт поставил тесто, а в 9 часов вечера он привез уже в палатку горячие просфоры. Я прямо изумился: не верю глазам, а он говорит:
«Да Вы посмотрите, батюшка: печка такая вышла, что и пирог и хлеб можно испечь».
Да, удивительные наши солдаты. Благослови их, Боже! Радостно пошел я служить всенощную. Снова понеслись из наших грешных уст мольбы и славословия Творцу всех и величание святому апостолу Христову Иоанну Богослову.
Сильно полюбил я свою церковку. Стою в ней один после службы или вечером при свете восковой свечи, и так вдруг легко станет на душе: как будто я и не в Манчжурии, а там… дома. Вот и сегодня вечером стою я в ней. Ветер колышет полотняные иконы: шелестят они, изображения святых движутся, будто оживают и тихо-тихо говорят. Все кругом замерло: Господь послал уставшим людям сон, и только часовые едва слышно позвякивают шпорами. Вдруг рядом слышу дикий вопль: «у-у-у». Вздрогнул я. Это сова завопила на кладбище. Пора, значит, проведать и мне постельку.
Получил телеграмму от ее высочества из Сергиева Посада:
«Молитвенно со всеми вами; только что усердно молились на обедне и молебном о дарований победы. Храни вас, Господь и св. угодник. Елисавета».
Нет слов выразить, как все мы благодарны великой княгине за ее истинно материнское к нам отношение.
Сегодня немного теплее; но ветер большой, и, кажется, будет дождь или снег. Встал, поскорее привел себя и свое ложе в порядок, имел мужество умыться холодной водой и поспешил в церковь приготовляться и приготовить все нужное для богослужения. Живо вспомнилось, как я диаконом в селе Лизиновке[40] приготовлял для служения холодную церковь зимой: тоже бывало и в руки подуешь, и в карман их сунешь на минуточку, а сам сметаешь пыль, достаешь одежды и сосуды, отыскиваешь дневное Евангелие. Так и теперь. Среди холода обметаю замерзших мух, пыль, расставляю на жертвеннике св. сосуды и раскладываю на скамейке, взятой из китайской фанзы, священные одежды. Слава Богу, все в порядке.
Уже 8.30. Читаю «входное», облачаюсь, начинаю часы и проскомидию, затем идет св. литургия, но, как говорится в уставе, «по-скору», так как мои богомольцы все народ стриженый да бритый; холодный ветер по волоску все разбирает на их головах, и они заметно жмутся. Ну, Господь с ними: Он простит.
В 10 часов окончили богослужение, я успел даже и проповедь краткую сказать на читаное Евангелие. Сегодня, по милости Божией, как-то уж очень отрадно было служить; не знаю сам, почему. И не заметил, как прошло служение.
Ксенофонт подавал кадило, выносил свечу и даже, представьте, пел. Он всегда бывает такой сияющий, когда я благословлю его прислуживать в церкви; и он с великим благоговением относится к этому делу.
Прибрались с Михаилом в церкви. Прихожу в палатку. Милый Николай Влад.: он приготовил мне горячий-прегорячий кофе; уже стоит на столике стакан, а рядом лежит булка. Очень тронула меня его сердечная заботливость. Да и вообще он всегда относится ко мне, как к родному. И я ему плачу тем же. Грешник, я с великим удовольствием погрелся кофейком да прихватил еще и стаканчик чаю с лимоном.
Ну, а теперь за дело! Надо убирать все церковное имущество в ящики и разбирать церковь: вот-вот выступим и мы отсюда.
До обеда окончили работу: все убрали, спрятали, и дождь пошел. Как будто Господь удерживал хляби небесные до того времени, как мы окончим уборку церкви. Обедали под дождем, после пили в нашей палатке чай. Хотел я поехать в эскадроны, но по дождю не решился. Если погода разгуляется, завтра утром поеду.
Прилег было отдохнуть; но приходить с почты писарь и говорит:
– «Вам, батюшка, писем нет, а есть посылка. Завтра получите повестку».
Да разве можно до завтра? Зову Михаила, надеваем накидки и бегом на почту. Версту отмахали – и не заметил. Чиновник сейчас же выдал; оказалось, из Орла: дорогие мои Евдокия Александровна и Екатерина Сергеевна[41]… Спасибо за утешение. Ног под собой не чувствуя, неслись мы обратно.
Сел в палатке и сам откупорил ящик; поклонился присланной иконочке св. мученика Иоанна Воина и надел на шею. С удовольствием смотрел картиночки; шоколад пополам поделил Ксенофонту и Михаилу. А как хорошо, что прислали чай! Здесь какой-то дешевый и невкусный. Спасибо тысячу раз за все! Целый вечер я «жил».
Утро чудное; легкий ветерок. Решаю ехать в эскадроны служить. Это 35 верст туда.
Выехали мы с Михаилом в 10 утра верхом, проехали знакомый мост через р. Хун-хе и покатили рядом с полотном железной дороги.
Какая разница сравнительно с тем, что было 15 сентября! Тогда здесь не было ни души; теперь ходят поезда, и снова толпы рабочих китайцев ровняют насыпь, снова жизнь. Мы наступаем… Как радостно на душе! Но как-то благословит Господь наше дело: может быть, нас ожидают новые испытания… Да будет и воля Божия!
Едем, беседуем. У меня одна мысль запала и крепко держится в сердце:
«О, если бы застать мне эскадроны в сборе и отслужить у них! А может быть они сражаются?..».
Оттуда, действительно, стали доноситься звуки пальбы. Вот и станция Суютунь, что тогда была брошена и стояла без окон и дверей. Сейчас там люди, новые двери, окна, и на платформе лежат груды ящиков со снарядами. К станции беспрестанно подъезжают двуколки, берут снаряды и везут на позиции. Идет горячий бой.
Что-то впереди завиднелось на пути; кажется, поезд идет. Лошади навострили уши, похрапывают; особенно волнуется «друг» под Михаилом. Подъезжаем ближе. Оказывается, на насыпи лежат паровоз и вагон, совершенно разбитые: только что столкнулись. Саперы работают, расчищают путь. Недалеко валяется разбитое орудие. Кругом масса войск и обозов.
Реку Шахе переехали вброд и версты через три въехали в деревню Шулинзы, где стоят наши 3 эскадрона. Подъезжаем к фанзе штабс-ротмистра Подгурского, а сердце замирает: дома ли воины?..
О, радость! Дома все наши, даже 5-й и 6-й эскадроны. Назавтра ждут большого боя, а сегодня только 4-й эскадрон в боевой разведке. Как мне благодарить Господа, что я именно попал в момент свободный! И как все были рады моему приезду! Решили сначала молиться в 5-м и 6-м эскадронах, которые стоят еще дальше версты на три, а в 1-м и 2-м помолимся в 5 часов вечера.
Снова едем около линии дороги, направляясь в деревню Улиге. Налево гремит канонада. Перед глазами знакомая картина: рвутся снаряды, дымки, носилки с ранеными. Китайцы несут на плечах двух раненых японцев. За ними в двуколках сидят еще два пленных; маленькие такие, юркие…