Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 26)
После литургии корнет Крупский снимал церковь и меня в облачении.
В час дня пообедали, а в два мы с Михаилом уже ехали в 5-й и 6-й эскадроны. В 3 часа отслужили в 6-м эскадроне обедницу (проповедь говорил на ту же тему) и немедленно выехали в 5-й эскадрон, стоящий в 8 верстах, чтобы, отслужив и там, успеть засветло вернуться на бивак.
Едем. Проехали уже верст 5– 6. Смотрим: облако пыли несется нам навстречу. Оказывается, это 5-й эскадрон идет на новую стоянку. Пришлось вернуться домой.
Вечером получено известие, что пропавший вольноопределяющийся Рукавишников нашелся: он в госпитале на излечении. Когда Рукавишников потерял дорогу и остался один среди поля, на него напали хунхузы и ранили в руку. Лошадь сбросила его и убежала. От потери крови он потерял сознание, и так осталось неизвестным, сколько времени он пролежал; только, когда пехота нашла его в гаоляне, рана у него уже загнила, и началась гангрена. Теперь палец отрезали, и он поправляется.
Сижу, пишу дневник. Что же это долго не идет ко мне приятель мой? Значит, не видел, как я приехал; а лепешечка овсяная ему уже готова.
Приятель мой – это «Коська», вороной жеребеночек, которым на походе подарила нас обозная лошадь; совершенно ручной и любимец всех. Солдаты наперерыв кормят его из рук хлебом, делятся сухарем, обнимаются с ним, играют. Между прочим, он очень хорошо знает нашу палатку и частенько проведывает: подойдет, просунет голову и шевелит губами, будто говорит:
– «Здравствуй! Дай же мою любимую лепешечку».
– «Ну, что делать? Для себя купил овсяные галеты, но с другом поделиться рад».
Встаю. Он кладет мне голову на плечо: пошепчемся немного, поглажу его, а потом достаю лакомство.
Ведь вот, кажется, пустяк, а на самом деле жеребеночек скрашивает нашу жизнь, как милое дитя: все любят его и занимаются им.
Взятые в плен главный фотограф 1-й японской армии и его помощник.
Упомянул о галетах… Это все благодаря «Экономическому обществу г. г. офицеров гвардейского корпуса». Буквально благодеяние для армии! Когда придут вагоны с товаром этого общества, то все спешат запастись необходимым: чаем, сахаром, вином, консервами, конфетами, сухарями, обувью, одеждой, закусками и проч. Цены самые умеренные. Жаль только, что, как раскупят товар, то еще ждать приходится очень долго. Я купил себе верблюжьи чулки (спать ночью в них), калоши теплые, сухари, конфеты к чаю, лимоны. Надо все это приберечь; на днях армия выступает в наступление, а торговля в «экономке» почти кончается: все распродано, а новый товар не пришел.
Вечером вдруг сильно посвежело в воздухе, ночью было уже совсем холодно, а утром 20-го пришлось облачаться опять во все теплое: страшный холод и ветер с дождем. Ехать никуда немыслимо было, и я весь день просидел в палатке и читал; а для того, чтобы иметь возможность писать, брал свой чайник с горячей водой, согревал руки и тогда уже брался за перо.
Днем приезжал к нам дорогой Аф. Андр. Цуриков с солдатом-фотографом, и мы снялись на биваке и с эскадроном.
Ночь на 21-е была страшно холодна: мороз 3°. Ничего, пережили: укрылись потеплее и спали. Утром пришел чудный приказ ген. Куропаткина о наступлении с приглашением отслужить во всех частях молебны.
Господи, каким оживлением повеяло в армии от этого приказа. В 3 часа дня служил молебен о даровании победы в саперном батальоне и в инженерном парке, говорил небольшую проповедь, приглашая поусерднее помолиться о благодатной небесной помощи при наступлении нашем. В 4 часа в своей церкви отслужил тоже молебен половине своего полка.
Благослови нас, Господи, победой!
Глава III
Шахе-Инкоу
Ночь опять была морозная: вода замерзла, все побелело вокруг. Мы не раздевались.
С раннего утра сегодня наша армия пошла в наступление на японцев. Ушли и наши эскадроны; скоро двинемся и мы.
На 23-е ночью по-прежнему был мороз. Но, как раньше мы свыклись с жарою и дождями, так теперь начинаем свыкаться с морозами; привыкаем уже и спать одевшись, т. е. как ходим днем, так ложимся и в кровать.
Сегодня утром, восхитившись каноном св. Андрея Критского в русском переводе, не утерпел и предложил одному очень образованному господину, с которым я познакомился в Мукдене в штабе, прочитать, чтобы он мог составить себе понятие, насколько чудно содержание наших богослужебных книг. И что же? Проходит час-другой времени, приносит этот господин мне книжечку и отдает со словами:
– «Нет, батюшка, что-то не понял я этого канона».
Как пулей сразил меня этот ответ. Господи! Это
С грустью до боли положил я заветную книжечку на походный столик. После такого ответа даже обидно стало за душу человека, по природе христианку. Не мог выдержать прилива горечи: пошел гулять.
Боже! Если не приводит в умиление, в чувство сокрушенного и сладостного раскаяния и остается не понятым таже чудное произведение, как покаянный канон; если чтение его не возжигает в душе любви к Богу, горячей молитвы и жажды духовного обновления, то чем же, чем после этого, спрашивается, живы духовно люди? Чем можно настолько заморить совесть, чтобы она молчала даже при таком толчке, как это чтение? Неужели гордынею? Но это слишком недостойно человека, поскольку он – разумное существо; как таковой, т. е. если человек одарен хоть небольшим разумом, то он уже не может не понять, что он есть
Прихожу в палатку. Книжки на столике уже нет. Ищу. Нет нигде. Неужели пропала?.. Иду в обоз, смотрю. Под двуколкой на чумизе лежит Ксенофонт и читает… канон покаянный. Это он, видите ли, убирал палатку и, заинтересовавшись книгой, взял ее.
– «Что же, нравится?», – спрашиваю я.
– «Ох, батюшка, и в жизни-то лучше не читал; больно хороша! Вся душа растаяла, прочитав. Какие мы грешники!.. Слава Богу, что теперь хоть немного страдаем».
Это факт. Видно, Господу угодно было, чтобы два человека, совершенно разного образования и положения, высказали свое мнение относительно одной и той же книги. Вот оно, мнение простеца, своего рода «рыбаря». Он прост душой и в простоте своей при этом чтении скорее и ближе почувствовал Бога, как Отца своего, и сознал себя, как блудного грешного сына Его.
Вообще, тут я прихожу к тому выводу, что одними умозаключениями мало можно разъяснить себе истинность и блаженство духовной жизни, слагающейся из веры, святого чтения, частной и общественной молитвы, покаяния и доброделания; хорошо, именно, сердцем схватить суть этого дела, поверить без мудрствований лукавых и тогда уже вкусить и постигнуть сладость духовной жизни.
Сегодня все наши пили у нас в палатке чай и кофе; каждый оживленно вспоминал что-либо из своей жизни, а, главное, мы строили предположения о войне: скоро ли она окончится, скоро ли начнутся новые бои. Ждем каждую минуту начала сражения.
Во время обеда вдруг слышим голос с дороги: «Капетана! капетана! ломайло». Оглянулись. Стоит молодой китаец-торговец, держит в руках корзину и показывает, что его ограбили солдаты. Пошли мы с Ник. Вл. Букреевым разобрать это дело. Китаец сейчас же указал на пятерых наших солдат, что они во время фуражировки в поле отняли у него бумагу, табак и груши. Обыск подтвердил справедливость жалобы, и солдатам предстоял суд. Но виновные умоляли наказать их домашним образом и клялись больше никогда не делать подобного. Китайцу заплатили убытки, и он торжествовал. При этом ему сказали, что вот сейчас солдат еще и накажут. Собралось уже несколько китайцев. Мы думали, что такое заявление доставит им большое удовлетворение. Но случилось совсем неожиданное. Произведенною уплатой китайцы совершенно удовольствовались; услышав же еще о наказании солдат, они сразу стали все на колени и завыли неистово, умоляя «капетана» Букреева не наказывать солдат: «теперь, мол, война; что ж делать? мы де не обижаемся и довольны деньгами». При этом один даже плакал.
Меня эта сцена страшно поразила: никак не ожидал я, чтобы китайцы могли так поступить, будучи действительно обижены. Да, верно слово апостола, что в каждом народе есть люди, угодные Богу по делам своим.
Ночь надвигается. Подул уже холодный ветер, и я поспешил в палатку надеть теплый подрясник и калоши. Сегодня как-то тоскливо вечером: звездочек не видно, небо покрыто облаками, в воздухе пыль и дым от костров. Все время мимо идут войска на Ляоян.
Ночь на 24-е спали плохо. От холода лошади срывались с коновязи и носились по биваку; одна налетела даже на нашу палатку и оборвала веревку. Утро серое. Сильный ветер перешел потом в бурю, вздымая тучи ныли. Страшно беспокоюсь, как бы не сорвало церковь нашу. Холодно. В 11 часов дня раздались впереди залпы пушек, и теперь пальба идет без перерыва. Началось…
Господи! Умилосердись над нами грешными, благослови и помоги нам!
Эта ночь была холоднее всех. В кувшинах вода до дна замерзла. Я спал хорошо, только утром вставать было неприятно. Умываться водой из ведра у меня не хватило духу, и я попросил разбавить ее теплой водой. Мы все стали теперь такие интересные: от умыванья на морозном воздухе лица наши покрылись румянцем; только руки потеряли все свойства нашего благородия, стали красные, заскорузлые.