Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 24)
Река Шахе. Железнодорожный мост сожжен: на нем стоит часовой и смотрит вперед через реку. Наконец и Лин-ши-пу. Здесь живет капитан аванпостной роты, что занимает посты на протяжении трех верст, да стоит наш полуэскадрон. Позиции нет. Обязанность роты высмотреть врага, его движения, немного пострелять и отойти на свои силы (батальон их расположен верстах в двух от них). То же должен проделать и наш эскадрон; а теперь он каждый час высылает 8 разъездов днем и ночью.
Вот жизнь-то трудовая! И каждую еще минуту жди внезапного нападения из таинственной дали, что впереди. Каждую ночь лошади стоят поседланы, повозки запряжены, вещи уложены, люди лежат в полной амуниции, чтобы по первому сигналу, по первому выстрелу с какого-либо поста скорее выступить на ближайшую позицию; в противном случае, т. е. при малейшей оплошности и проволочке времени нашим необходимо пришлось бы вступить в бой с неравными силами и наверняка погибнуть. И это более чем возможно.
Вот какую мученическую жизнь ведут наши воины на аванпостах. Да разве опишешь все? А до чего доходят нервы! В тихом ночном воздухе топнет вдруг лошадь сильно копытом о землю – уже вскочили дежурные, у всех вопрос: «Кажется, выстрел? тревога?»
Встреча с ротмистром Калининым, офицерами, солдатами была прямо братская: будто сто лет не видались. Да и впрямь давно, с 12 августа.
Солнышко быстро садилось; поскорее размели местечко на огороде. И здесь мы отслужили обедницу и молебен св. Александру Невскому. В проповеди я говорил воинам о подражании св. князю.
Служили уже в темноте, при блеске звезд; ярко горела свеча. Далеко-далеко были слышны наши общее пение и молитвы и даже, может быть, доносились до японцев: казалось, за речкой они вон в том гаоляне притаились…
Окончилась служба. Я поздравил воинов с прошедшим эскадронным праздником и благословил каждого из них. И сейчас же раздалась команда:
– «Седлай лошадей на ночь! Отправляйся, разъезды! постарайтесь перебраться за реку вперед и осмотреть, что можно, подальше! Запрягай повозки! Дежурная часть стрелков, под командой унт. – оф. Власова изготовься! Привести вьючных лошадей во двор! Часовые, на посты!»
Я остался здесь ночевать; завтра утром поеду во второй полуэскадрон. Пришли в фанзу; денщики подали ужин и чай. Подкрепились и беседуем о том, что от такой жизни немудрено и нервами заболеть. Подают записку от одного полковника: «Этой ночью на наши посты ожидается нападение японцев». Вот тебе и раз!..
– «Почти каждый день получаем подобные предупреждения, – говорят офицеры: поживи-ка так бессменно 2–3 недели: с ума сойдешь. Право, сражение лучше».
В 11 часов ночи ротм. Калинин пошел поверять посты и взял меня с собою. Луна взошла и осветила окрестности.
– «Ну, слава Богу, – говорит Калинин, – до сих пор не напали; теперь при свете луны уже не то».
Вышли мы из деревни; идем вдоль речки; другая сторона ее уже японская. Тишина мертвая. Вдруг громкий окрик:
– «Стой!» – кричит часовой солдат: «Кто идет?»
– «Свои», – отвечаем.
– «Пропуск!»
– «Ружье», – говорит вполголоса Калинин, называя этим словом отданный на сегодня всем часовым пароль; и мы проходим.
И стоит часовой день и ночь в этой страсти, каждую минуту ожидая пули из той смутной дали, куда он вперил взоры. Зато за ним спит покойно многотысячная русская армия, а за нею и вся Русь, святая родина, отцы, матери, жены, дети, братья, сестры. Ну как мне жаль этих одиночек-часовых! И как же не поехать утешить ободрить этих героев?
Как все фантастично при свете луны! Особенно поражает обстановка часовых. Вот наверху кирпичного завода, словно на средневековой башне, стоит неподвижная, точно застывшая в одном положении, фигура с ружьем: статуя – не насмотришься.
Вдруг эта статуя замотала направо и налево головою: это часовой услышал шум наших шагов. И снова: «Стой! Кто идет?» Снова: «Ружье», и мы продолжаем свое путешествие.
Приходим в кумирню. В ней помещается начальник поста капитан С., симпатичный человек; сидит, покуривает трубочку. Слабо мерцает китайская лампочка-коптилка. Всхрапывает в углу на соломе капитанская собака. На дворе человек тридцать солдат в шинелях и при полной боевой амуниции лежат и сидят у костра на земле, отдыхают.
Побеседовали. Капитан уверял, что сегодня нападения не будет. Между прочим, он рассказал:
– «Вот так, как и теперь, стояли мы на аванпостах 24 августа. Вдруг на сопке перед нами появились японцы: офицеры и солдаты. Мы схватили винтовки, приготовились дать залп. Только видим, что японцы снимают фуражки и очень любезно кланяются нам. Ну, знаете, не налегла рука стрелять по ним: видя их приветствие, и мы тоже сняли фуражки и с своей стороны раскланялись, после чего они уехали за сопку».
Простились мы с капитаном и отправились восвояси. Пришли и опять пьем чай.
– «Вот так до утра, – говорят офицеры, – промаешься, а утром уже уснешь».
И, действительно, приезжают разъезды, входят, докладывают, что ничего подозрительного не встретили, уезжают вновь.
Сидим мы, вот так беседуем. Вдруг слышим артиллерийский выстрел; другой, третий… Выбежали все на двор. Я уже велел Михаилу готовить лошадей. Направо заработал электрический прожектор, неизвестно, наш или японский. Но затем с поста прислали сказать, что все это, кажется, произошло у генерала Грекова, а у нас покойно; и мы вернулись. Все-таки мы прилегли, не раздеваясь. Я завернулся в бурку, подложил под голову накидку и лег, но заснуть не мог; только под утро забылся немного.
Плохо спал, ночью все ворочался и ворочался: бока как-то болели, да и кто-то бегал все по телу и изрядно кусал. Впрочем, этих «кто-то» здесь не занимать: клопов, блох и проч. в фанзах большое изобилие. В 6 часов встал и попил чая тихонько, чтобы не разбудить дорогих хозяев, которые только что незадолго перед тем уснули. Погода хорошая: ветерок, солнышко греет. Очередной разъезд оседлал коней, и мы с Михаилом присоединились к нему. Поехали в следующую деревню, во второй полуэскадрон. Впереди унтер-офицер Повпыка, за ним я, потом Михаил и солдаты разезда (3 человека).
Едем по Гаоляну, лугами, мимо озер, какими-то тропинками… Мне вдруг сильно захотелось спать: пригрелся на солнышке, а «китаец» так мерно покачивает. Глаза закрылись, и я на ходу моментально забылся. Ничего, усидел: моя лошадка по езде и кротости – прямо восторг; можно отдаться в ее волю. И что за смышленая лошадка! Обычно, когда едем по хорошей дороге да еще рысью, я держу повод крепко; но, если выезжаем на плохую дорогу, где камни и ямы, тогда повод я совсем опускаю из рук, и лошадка идет, наклонивши голову почти до земли, зорко осматривает каждый камешек и ямочку и ни за что не оступится; между тем как строевые лошади калечатся на такой дороге, обрезают себе ноги.
– «Батюшка!», – слышу голос унт. – офицера Повпыки: «Вот видите вправо озеро? Посмотрите, сколько на нем диких уток».
Оглянулся я. И, действительно, довольно большое озеро почти сплошь было покрыто утками. Подскакал Повпыка к озеру, закричал, зашикал. И поднялась с озера туча уток, как у нас летают иногда огромными стаями галки и вороны.
В 8 часов мы приехали уже на место. На дворе фанзы устроили все, что нужно для богослужения, и я отслужил обедницу с молебном, говорил проповедь и также всех благословил.
От души сказал я «слава Богу», когда благополучно окончилась и эта служба. Мне невыразимо хотелось посетить эти полковые части. Ведь сражения вот-вот начнутся, и уж эскадронов не поймаешь: их каждый день тогда передвигают. Теперь весь полк Господь помог мне приготовить, так сказать, духовно к бою. С 25 августа в 1-м, 2-м, 3-м, 5-м и 6-м эскадронах служил по нескольку раз, а сегодня Бог привел помолиться и в 4-м эскадроне. Еще раз благодарение Господу.
После служения офицеры Тимофеев и Легейда попотчевали меня сыром, напоили прекрасным кофе и чаем.
В 11.30 утра мы возвратились в д. Лин-ши-пу, где ротм. Калинин дал мне небольшой конвой, и мы тронулись в обратный путь к Мукдену.
Едем теперь уже по линии железной дороги. Мертво все кругом. Поезда не ходят. Оставшиеся рельсы заржавели; сигнальные столбы, семафоры – все это развинтилось, болтается, стучит; будки, станция Шахе – все пусто, без окоп, без дверей; нигде ни души, только ветер свищет. А ветер становился все сильнее и сильнее и перешел почти в бурю, вздымая тучи пыли; спасибо еще, что дуло нам в спину, а не в глаза.
На первых 10 верстах пути мы еще встречали наши посты и заставы, а потом ехали более десяти верст, не видя буквально ни одного солдата. Только манзы[36] кое-где работают в полях, да проволока на телеграфных столбах так жалобно стонет от ветра, что сердце надрывается.
Проехав верст 15, мы слезли с коней, дали им вздохнуть, провели немного в поводу, попоили, а потом опять сели и уже до р. Хунхе не останавливались. После 20–22 верст пути стали встречаться наши войсковые части и укрепления. Переехали вброд приток реки Хун-хе, а потом и саму реку по понтонному мосту и только в 4 часа вечера подъехали к своему биваку, сделав таким образом 35 верст сегодня и столько же вчера. Ах, как приятно было раздеться, умыться, закусить, попить чайку! А то от пыли в горле пересохло.
Рано улегся: едва дождался кровати; лег с радостью на душе, что Господь помог мне совершить святое дело.