Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 20)

Вот она миленькая Манчжурия! То жгла немилосердно, то мочила, а теперь без передышки за мороз взялась. Одним утешаемся, что мы, жители севера, перетерпим; а вот как теперь танцуют наши противники японцы, южный народ! Чтобы сражаться налегке, они давно побросали даже шинели.

А тут еще ночью в Мукдене что-то творилось неладное: гремели барабаны, гудела какая-то труба, был шум человеческих голосов, слышался лай и вой собак. Я вышел из палатки. Ничего не видно, только звезды необычайно ярко горят в морозном воздухе, да вспыхивают на нашем биваке костры, у которых греются дневальные, да из-под телег несется дружный русский храп наших воинов. Ах, русские люди! Под стенами Мукдена спят себе преспокойно, точно в деревне у себя на родине.

Смолкло в Мукдене. Только изредка раздается звук гонга (род металлического таза, в который ударяют ночные сторожа). Улегся я, на голову надел шлем[31], пригрелся, задремал и… О, радость! В Орел прилетел, но знаю, что идет война, и я сейчас же должен мчаться назад в Манчжурию. Еду около церкви, сейчас там будет служба. Народ начинает узнавать меня. Думаю: что смущать людей? Ведь остаться не могу, а разнесется «батюшка приехал». Повернул и понесся обратно. Нашел все в порядке и на своем месте: только у церковной паперти выросли 2 большие березки. Просыпаюсь… Ветер воет, дрожит палатка, ржут и стучат ногами о землю прозябшие лошади. Я в Манчжурии!..

Рано встали все. Вода – лед: едва умылся. Наскоро напился чая и побежал к двуколке, достал теплые вещи. Весь день страшный ветер, и где-нибудь, вероятно, выпал град.

Опишу порядок нашего бивуачного, мирного, так сказать, дня, когда мы все время сидим дома, не двигаемся.

Встаю утром в 6.30 (другие немного позднее), беру умывальные принадлежности, и Ксенофонт подает мне кружечкой холодную-прехолодную воду. Во время умыванья у нас почти всегда происходит беседа о родине и близких наших, о сновидениях, куда кто во сне ездил.

«Вот Вы, батюшка, уже несколько раз были в Орле, а я только раз во сне был там. А что, к Новому году вернемся в Россию? – говорит Ксенофонт.

«Нет, говорю: и к Пасхе-то не попадем».

Умывшись, беру палочку и иду по дорожке гулять, читаю правило. Ксенофонт же в это время или кофе кипятит мне в котелке, или готовит кипяток. Гуляя, дохожу иногда до городской стены. Смотрю на это сооружение, вообще на всю эту старую китайскую цивилизацию и невольно задумываюсь.

Да, древние китайцы сумели создать религию, искусство, все эти храмы, дворцы, стены; а теперешние нового не создали и старого не поддерживают: стены осыпаются, дворцы, покрытые плесенью и пылью, тоже рушатся. Никто и не думает поремонтировать: не дорожат.

Искусство, наука, жизнь?.. Застой полный! Движения вперед нет: ни черточки нового. Нынешний Китай замкнулся в старое и кое-как ему, этому «старому», подражает.

Религия?.. Сколько я видел храмов! Все в пыли: ухода за ними нет. Архитектура их столь оригинальна – не насмотришься; особенно хороши работы из камня и черепицы. И что же? С удовольствием отдают храмы под постой; и стоит только хунхузам стащить из храма дверь или что другое, как жители преспокойно довершают ограбление родной святыни. Религиозность выродилась в культ предков. Все церемонии к этому и направлены; напр., в похоронных процессиях несут не эмблемы религии, а чучела коня, мула, арбы, стула, т. е. всего того, чем пользовался покойник при жизни; и это сжигается. Верят китайцы в бога – небо, в загробную жизнь. Но все это очень смутно, сбивчиво; суеверий же масса.

Может быть, мои наблюдения поверхностны, но мне так кажется.

Струю живой религии нужно бы вдохнуть в эти сотни миллионов людей. Сейчас держится еще пока нравственность по старым традициям. Но если когда-либо разовьется в этом народе критицизм, рационализм и проч., то сразу наступит полная потеря идеалов, и разруха готова, так как на чем же, спрашивается, основать китайцам тогда добродетель?

Тоже и японцы… Как говорят, религия у них еще больше исчезла. Но они заполняют теперь внутреннюю пустоту своей жизни погоней за чужой цивилизацией, которую они спешат внести в свою жизнь; духа же европейской цивилизации, духа жизни, т. е. истинной религии, могущей заполнить их внутреннюю пустоту, они не взяли. И вот пройдут десятилетия, сотня лет, изживут японцы всю внешнюю цивилизацию, надоест она им, и тогда заговорит у них дух. Где же найдет он себе тогда ответы? В кумирнях? У старых богов, которых и теперь уже японцы и китайцы секут розгами за неудачи? Плохой ответ. В философии? Но духу нужна не часть истины, открываемая философией, а вся истина, могущая осветить своим светом все темные уголки души, обосновать стремление духа к добродетели, ответить на все запросы. Мне кажется, после, когда японцы достаточно поплатятся за принятую ими внешнюю цивилизацию, очень возможно, что протест духа скоро-скоро покажет себя.

Вот вам и раз: хотел описать порядок мирного нашего дня, да и заговорился о другом, а сосед мой уже похрапывает. Время и мне прилечь. Ложусь в теплом подряснике и в сапогах. Продолжение завтра.

7 сентября

Ночь прошла благополучно. Продолжаю описание порядка повседневной «мирной» нашей жизни.

Прихожу с прогулки, а у Ксенофонта уже чай готов. Напившись чая, пишу дневник, готовлю письма на почту. Затем люблю пройтись по обозу посмотреть солдатское житье-бытье и разные их выдумки.

Как только станем на бивак, солдаты сейчас же начинают устраивать себе помещение. Одни ставят повозки по нескольку в ряд и покрывают их брезентами, а с боков заставляют гаоляном; другие роют между расставленными повозками большую широкую яму: сверху из ветвей устраивают подобие крыши; все это плотно застилается гаоляном и травой, и получается довольно теплое помещение. А некоторые спят прямо на земле, подостлав себе попоны.

Вся команда давно уже по духовному, вероятно, сродству разделилась на кружки, человек по 5– 6. Каждый кружок имеет свой костер и промышляет себе завтрак и полдник, так как солдатские желудки не довольствуются одним казенным котлом. На этом поприще больше всех отличается, конечно, Ксенофонт. Он и толченый картофель умудряется приготовить, и гаолянную кашу, и суп с салом. Иной раз и меня угощают. В Ксенофонтов кружок входят пятеро: он, Михаил, Галкин, Мозолевский и Рыженко. Это неразрывные друзья. В последнее время этот кружок стал брать свой паек натурой, т. е. сырое мясо, картофель, крупу, сало; и Ксенофонт в большом старом ведре варит на свою компанию чудный обед и ужин; он ухитряется даже поджаривать в кружечке лук.

На этом же костре кипятится большой чайник воды, из которого Ксенофонт наливает в таз горячей воды и стирает мне белье. Таз возим, привязав его под телегой.

Интересно обойти, посмотреть, послушать солдатские беседы. В общем солдаты безропотны и веселы, несмотря на невзгоды и наступивший холод.

Прихожу к палатке. У командира узнаешь что-нибудь новенькое по полку и вообще о военных действиях. К нему присылают донесения командиры эскадронов с передовых линий.

2 часа дня. На сколоченном из старых досок и деревяшек столе под полотняным навесом уже накрыт обед. Берем каждый свою походную скамеечку и едим с аппетитом бивачного жителя, что Бог послал, смотря по месту стоянки; стоим в городе – хорошо едим, т. е. горячее с мясом и жаркое из мяса, иногда курицу или яичницу, а если в деревне или в поле, то и одно мясо; а были времена, что ели консервы или доедали орловскую колбасу.

За обедом оживленные разговоры: родина, родные, политика, война – все перетолкуется основательно. После обеда расходимся по палаткам; кто спать ложится, кто в город едет; я что-либо читаю, а, главное, с великим трепетным нетерпением ожидаю почту, за которой пошел уже писарь и придет обратно в 4 часа.

Несут… Бегу… Сам разбираю, кладу в карман и ухожу куда-либо под дерево. Читаю… Какое наслаждение! Как будто повидаешься, поговоришь с писавшими. Ну, а если ничего нет, то не знаешь, как и дожить до завтра. Это, конечно, тогда, когда почта корпусная от нас близко; а то получаем со случаем в несколько дней раз.

Прочту письма, иду в палатку. Кипяток уже готов; пьем вечерний чай, после которого часов в 6 я снова иду по своей дорожке (на каждом биваке выбираю), читаю вечернее правило. И так отрадно бывает смотреть на небо: ведь оно одно и у вас и у нас, хотя, когда у нас ночь, у вас светло; да там, на небе, нет ни сражений, ни биваков, а только мир и божественный покой. Молитвы читаю до ужина потому, что после бывает очень темно и ходить невозможно, а в палатке неудобно.

В 7 вечера подается сигнал, и наша команда выстраивается в 2 шеренги. Прихожу я, провозглашаю «Благословен Бог наш», и начинается общая вечерняя молитва. Поем все «Царю небесный», «Отче наш», «Спаси, Господи» и «Достойно». После этого люди ужинают, пропевши «Очи всех на Тя, Господи, уповают». Часов в 8 ужинаем и мы: едим по куску жареного на сале мяса (масла здесь не достать: китайцы понятия не имеют о молоке и масле).

За время с 17 июля мы были на 11 биваках, не считая мест остановок при передвижениях. Вот они: Питай, Латотай, Ляоян, Цзюцзаюаньцзы, снова Ляоян, Цовчиндзы, снова Латотай, снова Питай, Са-хе-пу, Вап-дя-пу, Мукден. Когда упоминаются города Ляоян и Мукден, то это не значит, что мы живем с удобствами: кроме первого Ляояна гнилого и скорпионного, все равно располагаемся биваком где-нибудь на огородах, а теперь под стеной.