Мисти Гриффин – Слезы безгласных. Она вырвалась из мира амишей, где боль называли смирением (страница 3)

Порой, когда Брайан начинал читать нам вечернюю сказку, меня все еще била дрожь после недавнего избиения. Я слушала ее и мечтала, чтобы он всегда был таким. Мне казалось, он думал, будто эти сказки могут искупить его жестокость. Не тут-то было – никакая сказка никогда не сможет смыть ту боль, которую мы терпели изо дня в день.

Брайан заставлял нас звать его папой. Это требование было мне ненавистно, но у меня не было иного выбора, кроме как повиноваться. Летом Брайан с нашей матерью работали в шахте и отвозили золотоносную руду в Южную Аризону на анализ. Это было в середине 1980-х годов, и цены на золото достигли пика. Зимой мы уезжали выше в горы, где Брайан с мамой валили дубы и распиливали стволы на дрова, продавая их в городе.

По воскресеньям мы ездили в городскую церковь. Брайан всегда предупреждал нас, чтобы не смели ни с кем разговаривать о нашей домашней жизни и только отвечали на вопросы, когда нас спрашивают. Мы были самыми тихими маленькими девочками в этой церкви. До сих пор удивляюсь, что никто не счел нашу замкнутость странной. Разве не видели люди наших печальных глаз и злых взглядов, которые метал в нас Брайан? Или видели и просто не знали, что делать?

Однажды летним днем, примерно через год после того, как мы приехали и поселились у шахты, мама велела мне раздеться, выйти из трейлера и стоять рядом с пятигаллоновым[3] ведром, дожидаясь, пока настанет моя очередь мыться. Она всегда ставила нас в это ведро и мыла перед поездкой в город. Я не хотела раздеваться и стоять снаружи, потому что Брайан в это время всегда подходил и разговаривал со мной, разглядывая с ног до головы. Когда я пыталась отвернуться от его пристального взгляда, он сердился и говорил, что я неблагодарная, эгоистичная девчонка. Хотя я не была идеальным ребенком, эгоистичной я уж точно не была, и его слова вызывали у меня растерянность и тоску.

В тот день я уже несколько минут стояла, дрожа, возле ведра, когда Брайан начал подбираться ко мне. Не выдержав наконец его жадного взгляда, я спросила, можно ли мне поиграть в опилках, раз мама пока не готова меня мыть. Он лишь пожал плечами, и тогда я подбежала к гигантской куче опилок и зарылась в них, скрывая от него свое тело.

Через пару минут мама выглянула из трейлера, выкрикивая мое имя. Я побежала обратно к ведру и обнаружила, что она очень зла, потому что я вся была покрыта мелкими опилками. Я пыталась объяснить, что Брайан разрешил мне поиграть в них, но она грубо схватила меня и начала трясти. Она приговаривала, что в меня вселился дьявол и что она его из меня выбьет. Я начала кричать, втайне надеясь, что кто-нибудь услышит и спасет меня, но, разумеется, никто меня услышать не мог.

Брайан подошел и схватил меня. Он зажал мое туловище между своими ногами и стиснул изо всех сил. Я с трудом дышала, поскольку его колени сдавили мою диафрагму – мне, напомню, было тогда пять лет. Мать начала лупить меня здоровенным кожаным ремнем. Наконец боль стала невыносимой, и я попыталась вырваться. Брайан сдавливал меня ногами все сильнее и сильнее, а мать приговаривала, что боль – это просто дьявол, пытающийся выбраться наружу. Я вопила и стенала, но меня слышало только эхо. Мать заливалась злобным смехом с каждым новым ударом, а Брайан подзуживал ее: мол, продолжай. Когда я, наконец, перестала вырываться, Брайан выпустил меня. Мои колени подкосились, и я упала на землю. Попыталась встать, но не смогла. Я чувствовала пронзительную боль в левой стороне грудной клетки, и каждый вдох был сущей пыткой.

Мать грубо обтерла меня и одела. Слезы текли по моим щекам, но я была слишком слаба, чтобы продолжать кричать. После того как она меня одела, подошел Брайан и забросил меня в кузов грузовика с брезентовым верхом. Я лежала в кузове, пока грузовик прыгал по колдобинам дороги в направлении города.

Младшая сестра пыталась обнять меня. Наверное, она чувствовала, что со мной случилось что-то очень плохое. Боль была такой сильной, что я не могла дышать. Я прижимала руку к верхней части грудной клетки. Я была уверена, что у меня сломано по меньшей мере три ребра. Боль была ужасная, и движение грузовика только усиливало ее.

Когда мы приехали в город, Брайан припарковался в дальнем конце стоянки для покупателей торгового центра, как делал всегда. Он выпрыгнул из кабины и подошел к кузову, приказав нам сидеть молча, не издавая ни единого звука. Потом они с мамой ушли в магазин. Обычно они возвращались через несколько часов с продуктами, инструментами или одеждой. Иногда мы с сестрой брали с собой пару старых кукол, чтобы поиграть, но вообще игрушек у нас было мало, потому что они издавали шум, и кто-то мог нас услышать. Иногда мама и Брайан выходили из магазина и отводили нас в туалет. До сих пор помню, как приятно было выбраться из кузова и подвигаться, глядя на других людей и дыша свежим воздухом.

Однако оставаться в грузовике было лучше, чем тогда, когда нам приходилось идти с ними. В тех редких случаях, когда это было необходимо, Брайан заставлял нас нести в руках ремень, чтобы другие люди видели, какие мы непослушные дети.

В грузовике я вставала на колени и смотрела наружу сквозь щели в брезенте. Я видела детей, проходивших мимо вместе с родителями, – маленьких девочек в красивых платьицах, – матерей, которые смеялись и обнимали их. На краткий миг мне представлялось, что я – одна из этих детей. Но это была иллюзия: я была всего лишь маленькой замарашкой с ярко-зелеными глазами и грязными светлыми волосами, украдкой смотревшей на мир из кузова грузовика-пикапа. Люди проходили мимо в считаных футах от нас с Самантой, но не догадывались, что мы рядом. Мы были двумя девочками, которых не существовало, – двумя печальными, полными страха маленькими девочками в абсолютной власти у двух безжалостных взрослых.

То лето постепенно угасло и перешло в зиму. Мои ребра так и зажили неправильно. Было такое ощущение, будто они срослись вместе и превратились в узел, и по сей день после бега я все еще ощущаю боль в этом узле. Время шло, и Брайан с мамой становились все более раздражительными. Это был 1988 год, и золотодобывающей промышленности внезапно стали ставить палки в колеса активисты, устраивающие акции протеста возле шахт и в окружавших их городках. Эти люди были против использования динамита, потому что взрывы разрушали естественную среду обитания животных. Из-за этого Брайану становилось все труднее и труднее получать от штата разрешения на разработку шахты. Его раздражение с лихвой выплескивалось на нас с сестрой. Иногда мы надолго оставались в трейлере одни, и мне приходилось добывать для нас съестное, копаясь в припасах, хранившихся в шкафчике.

Следующей весной Брайан не сумел получить разрешение на разработку и лишился шахты. Вскоре после этого мы собрали все свои вещи, и Брайан поджег инструменты и ствол шахты, чтобы создать проблемы человеку, перекупившему ее. Брайан сказал, что мы переезжаем в штат Вашингтон к его отцу, владевшему небольшой мастерской. Мы с Самантой преисполнились радостного волнения. Нам казалось, что мы начинаем новую и, возможно, лучшую жизнь. Мы больше не будем жить в изоляции. Брайан купил новый трейлер, побольше, и мы погрузили в него свой скарб.

Перед самым отъездом обнаружилось, что в трейлер проник взломщик. Брайан рассвирепел, выхватил ружье, которое всегда возил с собой в грузовике, и ринулся в густой мансанитовый кустарник. Вернулся он оттуда с мальчишкой-подростком, приставив ствол к его голове. Брайан кричал, требуя, чтобы тот рассказал, где наши вещи, иначе, как он говорил, парню не жить. Помню, как стояла перед ними – застывшая, неспособная двинуться с места – и думала, что если Брайан сейчас выстрелит и промахнется, то я окажусь прямо на линии огня. Мальчишка завопил:

– Не стреляйте! Не стреляйте! Ваши вещи вон там, в кустах!

Брайан расхохотался и сказал:

– Мне следовало бы все равно тебя пристрелить!

Но вот он наконец отпустил мальчишку и шутки ради погнался за ним, паля из ружья в воздух. Никогда не забуду тот день. Он навсегда запечатлелся в моем сознании. Мне было страшно – Брайан казался таким хладнокровным и опасным!

Через пару часов мы двинулись в путь и выехали на шоссе в направлении Вашингтона. В дороге настроение у Брайана, похоже, улучшилось, и он стал рассказывать нам истории о своем детстве в «вечнозеленом штате». До Сиэтла мы добрались за три дня. Иногда нам с Самантой разрешали посидеть в кабине, а не в крытом брезентом кузове. Я выставляла голову в окошко и чувствовала, как ветер треплет мои волосы, и вдыхала непривычный запах океана. Мы с сестрой, блестя глазами, указывали друг другу на волнующие новые виды, но старались не издавать ни звука.

Поскольку днем мы были в пути, а по ночам останавливались, стало казаться, что дела пошли на лад. Мама с Брайаном были заняты, и у них не так часто возникало желание нас поколотить. Все эти несколько дней я говорила себе, что, может быть, все уже не так плохо, а будет еще лучше. Мне и в голову не приходило, что надо мной нависла темная туча, масштабы которой я, будучи ребенком, не могла даже вообразить. Это была черная и зловещая туча, которая грозила поглотить меня бесследно.