Мисти Гриффин – Слезы безгласных. Она вырвалась из мира амишей, где боль называли смирением (страница 2)

Моей матери было всего пятнадцать, когда у нее и моего отчима[2] родился их первый совместный ребенок. Когда моему брату было около полутора лет, бабушка получила право полной опеки над ним на том основании, что мать плохо с ним обращалась. Этот мальчик жил с бабушкой, когда я родилась, а моя мать жила со своим отчимом как его любовница. Бабушка уже успела с ним развестись. Через пару месяцев после моего рождения отец выкрал моего брата со двора бабушки. В течение следующих двух лет действовал ордер на арест моих родителей. Мать и отец переезжали с места на место, скрываясь от правоохранительных органов, и, наконец, мы осели в Топеке, штат Канзас. Здесь родилась моя младшая сестра Саманта, и родители официально поженились.

Бабушка, оставшаяся в Аризоне, продолжала искать моего брата. Где-то между 1984 и 1985 годами он стал одним из первых пропавших детей, чьи фотографии стали печатать на обороте молочных пакетов. Пару месяцев спустя женщина, по соседству с которой мы в то время жили, решила, что мой брат похож на мальчика, которого она увидела на пакете молока, и заявила об этом в полицию. Вскоре после этого сотрудники ФБР ворвались в нашу квартиру и забрали брата, который вопил и лягался. Тридцать один год спустя брат рассказал мне то, чего я никак не могла запомнить в таком нежном возрасте: что он подвергался очень дурному обращению. От его рассказов о том времени, когда мы жили в Топеке, на глаза наворачивались слезы; жестокость этого насилия надрывала сердце.

В тот день перепуганного маленького мальчика отвезли обратно к бабушке, женщине, которая впоследствии убедила его, что она – его настоящая мать.

В итоге он стал жить отдельно от нас, но предположительное «спасение» из семьи абьюзеров вымостило для брата его собственный путь, густо усеянный страхом и невзгодами.

Вскоре после этого происшествия мои родители развелись. Мать забрала меня и сестру обратно в Cеверную Аризону, вернувшись к бабушке, чтобы быть поближе к моему брату. Отца на пару месяцев посадили в тюрьму за похищение моего брата, а затем он тоже перебрался в Финикс. Мои родители разделили опеку надо мной и сестрой, хотя в итоге мы большую часть времени жили с нашим отцом.

Хотя впоследствии я узнала, что отец плохо обращался с нашим братом, я чувствовала себя в безопасности, пока мы жили с ним. Я помню его небольшой желтый домик, стоявший на людной улице. В самой маленькой спальне были две одинаковые полуторные кровати с похожими покрывалами – одна для меня, а другая для моей младшей сестры Саманты. Я помню, как отец водил нас в местный бассейн и разрешал плавать с надувными нарукавниками. В те дни мы веселились от души. Мы с сестрой смеялись и брызгали друг в друга водой под жарким аризонским солнышком. Я и подумать не могла, что эти счастливые дни скоро исчезнут, точно листва, опадающая с деревьев по осени. Я всегда буду вспоминать их со слезами на глазах. Если бы я могла поговорить с собой четырехлетней, я шепнула бы себе: «Беги! Беги, словно за тобой гонится весь ад, и не оглядывайся!»

Но, разумеется, все это пустые фантазии. Никто не может повернуть назад стрелки часов – как бы этого ни хотел.

Однажды днем, когда мне было почти четыре года, я сидела на бордюре перед домом отца. Моя двухлетняя сестра сидела неподалеку от меня, выдергивая с корнем травинки и запихивая в рот землю. У меня болела голова – так сильно, что я придерживала ее руками, глядя на сестру. За пару недель до этого в доме тетки на меня напала собака. Гигантский датский дог схватил в пасть всю мою голову целиком и сжал челюсти. Один из его клыков чудом не задел мой правый глаз, промахнувшись всего на полдюйма.

В результате я провела некоторое время в больнице, а после выписки, как мне смутно помнится, посмотрелась в зеркало и оторопела, увидев жуткие раны, которые со временем зарубцевались, превратившись в шрамы. Одна рана была под правым глазом, другая, длинная, спускалась по левой скуле, и было еще несколько мелких.

В то утро, сидя на тротуаре, я увидела, как на подъездную дорожку заворачивает желтый джип. На пассажирском сиденье была наша мать, а на водительском сидел какой-то мужчина с длинными седыми волосами. Я улыбнулась и вяло помахала ей; из радиоприемника машины во всю мощь звучала рок-музыка, и я помню, что от нее голова у меня заболела еще сильнее. Отец окликнул нас с сестрой, требуя возвращаться домой. Я подхватила сестренку и зашагала к дому. Мужчина из джипа напугал меня своим пристальным взглядом. Мне было очень неприятно оттого, как он на меня смотрел, – от этого взгляда делалось страшно, поэтому я побежала к дому, таща сестру, но мужчина выскочил из джипа и схватил меня за руку.

– Ты куда это собралась, красотка? – спросил он с ухмылкой.

– Меня зовет папа, – запинаясь, ответила я.

– Это ничего, – заявил он. – Меня зовут Брайан, и теперь ты будешь моей дочкой.

Я растерянно уставилась на него. С чего это я буду его дочкой?

Мой отец в это время орал на мать и пытался прорваться к нам, а она его не пускала. Она держала в руках бумаги; как я понимаю сейчас, это были документы на право полной опеки. Брайан подтащил нас с сестрой к джипу и впихнул внутрь. Мать забралась на переднее сиденье, и Брайан завел мотор. Я растерянно смотрела, как отец подскочил к окошку со стороны Брайана и стал требовать, чтобы тот нас выпустил, но Брайан только дал по газам и проехал мимо него, повернув на улицу. Я помахала отцу, а он помахал в ответ. Тогда я видела своего отца в последний раз.

Страх и растерянность накатили на меня, но в то время я и представить себе не могла, насколько тяжелой станет моя жизнь. Мне неоткуда было знать, что новый сорокасемилетний любовник матери в семидесятые годы разыскивался за растление несовершеннолетних. Мне неоткуда было знать, что он скрылся от правосудия, бежав на Аляску, и работал на рыболовецких кораблях, а потом кружным путем добрался до Аризоны и принялся мыть золото в горах. Я, вцепившаяся в свою перепуганную сестру, никак не могла тогда этого знать.

Следующие три часа мы ехали на север, в горы Брэдшоу, расположенные в северной части Аризоны. Когда мы подъехали к шахте, рядом с которой жил Брайан, мама выпрыгнула из машины и отворила тяжелые металлические ворота. Мы пересекли ручей, а потом проехали около полумили вверх по горе, добравшись до небольшого ровного пятачка у дороги. Там я увидела крохотный четырехметровый трейлер, стоявший рядом с высоким стволом шахты. Я разбудила Саманту, которая успела крепко уснуть, и опасливо последовала за мамой и Брайаном в трейлер. Он был такой маленький, что там едва было где встать. Примерно через минуту, в течение которой все мы просто стояли посреди трейлера, Брайан подхватил нас с Самантой и усадил на верхнюю койку.

– Так, девочки, давайте-ка спать, – велел он.

Не раздеваясь, я кое-как устроила спальное место для сестры, а потом улеглась сама. В животе у меня словно узел завязался, и то, что нас ожидало впереди, рождало дурные предчувствия. Задремывая, я слышала, как мама и Брайан разговаривали снаружи трейлера. Моей жизни суждено было вот-вот превратиться в кошмар наяву – кошмар, от которого я не могла очнуться многие годы.

Жизнь с Брайаном стала для нас с сестрой полной и неприятной неожиданностью. Он считал необходимой строжайшую дисциплину и придерживался того принципа, что детей должно быть видно, но не слышно. Временами его поведение ставило нас в тупик. По вечерам он читал нам сказки. Мы с Самантой обожали сказки, но всегда слушали его в состоянии напряжения, прекрасно зная, что любая мелкая провинность может вызвать у него дикую ярость. Иногда мы все вместе отправлялись на обход шахты или гуляли на озере позади нее, но все это сопровождалось неизбывным чувством страха, поскольку Брайан со временем начал изобретать все больше правил. Одним из худших было то, что мне и сестре не разрешалось разговаривать ни друг с другом, ни с незнакомыми людьми. Нам дозволялось говорить только тогда, когда мы поднимали руку и получали разрешение. Еще нам не разрешалось играть с другими детьми, которые сопровождали своих родителей на экскурсии по шахтам, на которых мы бывали.

Так тянулись дни, безрадостные и долгие, и я стала ловить себя на том, что подскакиваю от малейшего прикосновения или звука. Каждая крохотная ошибка – если забыла закрыть дверь, уронила тарелку, не прибежала немедленно, когда позвали, или заговорила без разрешения – наказывалась жестокой руганью или поркой ремнем. Я научилась считать и иногда считала удары, когда нас наказывали, чтобы отвлечь сознание от боли; в среднем мы получали по пятнадцать ударов ремнем. Если мы с Самантой кричали, Брайан или мама били нас до тех пор, пока мы не переставали кричать. Много раз мы просто теряли сознание. Когда наказывал Брайан, у него для нас была любимая поза: мы должны были наклониться и касаться руками пальцев ног. Если мы падали или переставали касаться пальцев, избиение продолжалось до тех пор, пока мы не повиновались.

Каждую из нас наказывали около трех раз в день. Самым худшим было то, что мама либо участвовала в наказании, либо стояла рядом и смотрела. Иногда я подбегала к ней, прося заступничества, но она только пихала меня обратно к Брайану, который злобно хватал меня.