Мисти Гриффин – Слезы безгласных. Она вырвалась из мира амишей, где боль называли смирением (страница 4)
Поглощенные тенью
Солнечным июньским днем мы прибыли в Вашингтон. Мне было шесть с половиной лет, а моей сестре в августе должно было исполниться пять. Наше путешествие завершилось у слесарной мастерской, принадлежавшей отцу Брайана, в маленьком городке неподалеку от Сиэтла. Это было небольшое предприятие, занимавшееся в том числе ремонтом велосипедов, в котором Брайан работал вместе с отцом, когда был подростком. После того как Брайан уехал, его отец по большей части занимался слесарными работами, а потом отошел от дел. Когда мы приехали, нижняя часть здания сдавалась в аренду мелким предпринимателям, а верхний этаж служил квартирой, где жил дедушка.
Пока мы парковались на подъездной дорожке позади мастерской, я с любопытством разглядывала дедушку, который вышел нас встречать. Это был добрый пожилой джентльмен, и при встрече это меня удивило. Я ожидала увидеть состарившуюся копию Брайана, но дедушка оказался полной его противоположностью. Брайан был толстым, громогласным и по большей части злобным, а дедушка – поджарым и спокойным. Он крепко обнял сначала меня, потом Саманту. Мы с сестрой мгновенно прониклись симпатией к этому семидесятисемилетнему мужчине, ухватились за его руки и вместе с ним поднялись на второй этаж.
Квартира на втором этаже оказалась весьма просторной, в нее входили две спальни, гостиная, кухня и большая ванная комната. Мы заселились в спальни, а дедушка сказал, что будет спать на раскладной кровати в гостиной.
Вечером зашла в гости старшая сестра Брайана. Кажется, она сердилась на брата за то, что он почти десять лет носа домой не показывал. Она была одета в деловой костюм, волосы коротко подстрижены и уложены в стильную прическу. Вид у нее был уверенный, и я интуитивно почувствовала, что Брайан ее терпеть не может.
Тетушке Лоре принадлежал небольшой успешный бизнес всего в нескольких кварталах от нашего нового дома, и когда я спросила ее, сможет ли она проведывать нас каждый день, она рассмеялась и сказала, что постарается. Я была в таком восторге, что радостно захлопала в ладоши, но когда обернулась, увидела, что мать прожигает меня злым взглядом. После того как тетушка Лора ушла, мама с Брайаном загнали меня в нашу новую комнату и принялись пощечинами теснить в угол.
– Больше никогда не смей говорить не в свою очередь! – гремел Брайан. – И вообще больше с ней никогда не разговаривай! Она пришла только для того, чтобы разнюхать, какие гадости можно узнать обо мне через вас, девчонок!
У меня упало сердце: возможно, никакой новой жизни не будет, возможно, продолжится все та же игра, только с несколькими новыми, ничего не подозревающими игроками. Мама с Брайаном привели в комнату мою сестру, усадили нас обеих на кровать и принялись излагать новые правила. Мы не должны издавать никаких звуков, когда они нас наказывают. Мы не должны никому рассказывать, что они нас наказывают. Если нас поймают на том, что мы дуемся или жалуемся по какому бы то ни было поводу, нас снова накажут. Еще мы не должны были беспокоить дедушку и куда-либо с ним ходить.
Вот так началась наша новая жизнь. Брайан вступил в профсоюз и стал работать в строительстве; мама сидела с нами и занималась домашним хозяйством. Иногда после того, как были переделаны все дела, мы ходили гулять в парк, расположенный всего в паре кварталов от дома. Мы с Самантой любили такие вылазки, но не умели общаться с другими детьми и обычно просто играли друг с другом. В парке мы проводили около получаса, после чего возвращались в квартиру над мастерской. Стоило мне завидеть впереди дом, как меня охватывал страх. Я как будто возвращалась в тюрьму, и сердце у меня всегда трепетало, стоило переступить порог. Во второй половине дня нам разрешали выйти на улицу и поиграть в переулке за мастерской. Мы обожали играть в этом переулке; это была для нас замечательная отдушина. Когда вечером возвращался с работы Брайан, всё становилось еще хуже. Он всегда находил повод поколотить нас и всегда делал это в полную силу.
Они или безжалостно лупили нас, или заставляли часами стоять в углу, но, как правило, делали это в спальне, чтобы никто не увидел. Поскольку нам не разрешалось плакать, когда нас пороли ремнем или били палкой, дедушка обычно не догадывался о происходящем, но иногда мы не могли сдержаться и все равно вскрикивали. Дедушка делал вид, что не замечает наших заплаканных лиц, но иногда я мельком видела встревоженное выражение на его лице.
Тем летом я научилась читать. Некоторые люди интересовались, почему я еще не хожу в школу, ведь мне почти семь лет, поэтому мама делала вид, что я получаю домашнее образование. Никакой системы в моих уроках не было, и я очень мало что из них понимала, но чтение давалось мне легко, и вскоре я уже брала книжки у дедушки и забывалась в них, с головой уходя в сюжеты романов-вестернов и исторических повествований.
Пропуская длинные слова, я воображала себя героиней книги, и мне удавалось ненадолго забыть, что меня держат в заключении два человека, чьим единственным удовольствием в жизни, казалось, была возможность причинять боль другим. Меня держали заложницей на глазах у людей, которые могли бы спасти меня, если бы знали об этом. Мы с сестрой были пленницами на виду у всех, мечтавшими о спасителе, который так и не появился.
Ближе к концу лета Брайан стал вести себя еще страннее, чем обычно: он заказал целую кипу книг о людях, которые называли себя амишами.
Однажды утром во время завтрака Брайан объявил, что мы станем богобоязненными людьми и будем строго следовать Библии во всей ее полноте. Он велел маме записать нас с Самантой на местные курсы вязания крючком, чтобы мы могли научиться полезному делу, которое будет нас занимать, как и положено послушным девочкам-амишам, которыми нам теперь вменялось быть. Эту науку мы освоили всего за несколько дней.
После того как мы научились вязать, мать повела нас в местный благотворительный магазин и купила нам целый ворох платьев. Мы не привыкли к платьям – да и к красивой одежде вообще. Много ли надо для радости маленьким девочкам? Вот и мы весело кружились в своих новых платьях с пышными юбками в пол. Через пару дней Брайан пришел домой с простыми белыми муслиновыми салфетками, какие используют для сервировки стола. Мама повязала по одной салфетке на голову каждой из нас и сама надела такую же. Брайан отступил на шаг, чтобы полюбоваться нами, и улыбнулся.
– Пока еще не амиши, – сказал он, – но уже очень похоже.
С того дня он взял в привычку каждое утро читать нам Библию, прежде чем уехать на работу. Тетушку Лору, кажется, шокировала наша новая манера одеваться, и она не раз спорила из-за нее со своим братом. Он заявил ей, что она принадлежит к миру порока, частью которого он более не является. Было совершенно ясно, что ему доставляет удовольствие роль самого религиозного и благочестивого члена своей семьи.
Теперь у Брайана и матери появился новый способ заставлять нас слушаться любого своего требования. Мы и раньше были не такими, как люди вокруг нас. А одежда, которую мы теперь носили, еще больше изолировала нас с Самантой от других. Снова и снова повторялся запрет разговаривать с кем бы то ни было, кроме мамы и Брайана, а когда мы хотели поговорить с ними, должны были поднимать руку. Мы почти не раскрывали рта! Мы были похожи на призраков, которых люди едва замечали.
Следующие четыре года мы приезжали на лето в Вашингтон, а зимой возвращались в Аризону. В Аризоне мы жили в трейлерных парках, а когда наступала весна, сворачивались и ехали в Вашингтон, где останавливались то в трейлерных парках, то на морском берегу, то на стоянках дальнобойщиков. Летом Брайан работал на стройках, а зимой вел разработки нескольких маленьких шахт, которыми владел в Северной Аризоне. Мама продолжала получать денежные чеки от правительства, один на себя, а другой на нас с Самантой. Поскольку они с Брайаном не были женаты и она не работала, ей полагались почти все возможные пособия.
Мы с сестрой в основном проводили время в трейлере, занимаясь вязанием и уборкой. Иногда нам разрешали поиграть снаружи или почитать книги. Мы были очень одинокими девочками. Хоть мы и привыкли к такой жизни, все равно не понимали, почему надо быть настолько нелюдимыми.
Той осенью, когда мне исполнилось семь лет, мама, наконец, начала опасаться, что власти штата обратят внимание на то, что я не получаю образования, и записала меня в школу. Я не привыкла к обществу других детей, поэтому в школе обычно большую часть дня сидела за партой. Я читала лучше, чем другие первоклассники, но серьезно отставала по всем остальным навыкам. Хотя в школу мама отправляла меня в нормальной одежде, должно быть, я казалась окружающим странным ребенком. Прошло не так уж много времени, и учителя потребовали встречи с мамой и Брайаном, чтобы поговорить о моем поведении. Похоже, они не понимали, почему на переменках я не бегу играть, как другие дети, и совсем не интересуюсь раскрасками. Я явно боялась всего и всех, шарахалась от учительницы, когда та делала попытку меня приобнять. Нет нужды говорить, что все эти вопросы заставили Брайана нервничать, в результате через пару недель школа для меня закончилась.