Мистер Завтрак – Джейсон Стэйтем против призраков: средневековый хаос (страница 16)

Монах посмотрел на Арктуса, который шёл чуть позади, и тихо спросил:

— Что ещё она может сделать?

Арктус посмотрел вперёд, туда, где между деревьями уже проглядывали очертания Чёрных Камней — мрачных, высоких, будто вырезанных из самой темноты.

— Самое страшное, — тихо ответил он, — она может заставить нас поверить, что забыть — это правильно. Что тишина — это дар.

Джейсон сжал рукоять сковороды.

— Пусть пробует, — коротко сказал он. — У нас есть голоса. И мы их не отдадим.

После того как пекаря вернули из полузабытья, отряд шёл дальше, но теперь каждый шаг давался тяжелее. Не от усталости — от ощущения, что тишина не сдалась, а просто сменила тактику. Она больше не пыталась обрушить на них волны безмолвия, не сдвигала камни от громкого слова. Теперь она шептала.

И шептала она каждому своё.

Сначала это были мелочи. Пекарь вдруг останавливался, смотрел в пустоту и тихо бормотал:

— А ведь… может, и правда легче забыть. Забыть про муку, про закваску, про все эти хлопоты. Представь: ни забот, ни тревог. Просто тишина. Такая мягкая. Как одеяло.

Джейсон, который шёл рядом, не кричал, не тряс его за плечи. Он просто клал ладонь пекарю на плечо — твёрдо, ощутимо — и коротко говорил:

— Ты пекарь. Ты помнишь. Скажи хоть одно слово из своего рецепта. Хоть первое.

Пекарь морщил лоб, будто вылавливал слово из густой воды:

— Мука… — шептал он. — Мука и соль.

— Дальше, — спокойно требовал Джейсон.

— Вода… тёплая. Не горячая. Иначе дрожжи умрут.

— Вот, — кивал Джейсон. — Значит, помнишь. Держи это.

Монах, наблюдавший за этим, тихо сказал Арктусу:

— Она не бьёт. Она уговаривает. Предлагает облегчение.

Арктус смотрел вперёд, на Чёрные Камни, которые теперь высились впереди, как зубья гигантской ловушки, и кивал с горькой усмешкой:

— Это её самое сильное оружие. Обещание покоя. Когда ты устал бояться, устал помнить, устал быть собой — тишина кажется спасением.

Элиас, который до этого старался держаться поближе к остальным, вдруг тихо произнёс:

— А если… если она и права? Если помнить — это и правда боль? Может, забыть — это милосердие?

Монах резко остановился и посмотрел на него так, что Элиас даже отступил на полшага.

— Милосердие — это когда ты помогаешь другому не забыть, — твёрдо сказал монах. — А не когда уговариваешь его стереть себя.

К вечеру они добрались до подножия Чёрных Камней. Здесь лес обрывался резко, будто кто-то провёл ножом по краю мира. Дальше была только голая скала, острые выступы и воздух, который казался гуще, словно сам пытался заглушить голоса.

Камни стояли кольцом, образуя нечто вроде древнего амфитеатра. В центре чернело отверстие — вход в пещеру, из которого тянуло холодом и тем странным ощущением пустоты, которое бывает там, где звук не живёт, а умирает.

Отряд остановился на границе леса и камня. Никто не торопился сделать последний шаг.

— Здесь, — тихо сказал Арктус. — Здесь она рождается. Здесь её сердце.

Джейсон посмотрел на вход в пещеру, потом на своих спутников. Пекарь сжимал в руке лепёшку, будто она была якорем. Элиас теребил медную пластинку на груди. Монах стоял прямо, но в его глазах читалось напряжение человека, который знает: сейчас придётся выбирать не между жизнью и смертью, а между памятью и покоем.

— Значит, так, — коротко сказал Джейсон. — Мы не идём туда, чтобы забыть страх. Мы идём, чтобы не дать забыть другим. Если кто-то почувствует, что хочет сдаться — скажите. Не стыдитесь. Просто скажите: «Я боюсь забыть». И мы напомним.

Пекарь поднял на него глаза, в которых мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Я… я попробую, — прошептал он. — Но если снова станет так, что я не вспомню, как зовут мою жену…

— Скажешь, — твёрдо перебил его Джейсон. — И я скажу. Я запомнил: её зовут Марта. И ты печёшь для неё особый хлеб с тмином.

Пекарь сглотнул, и в его глазах блеснули слёзы.

— Спасибо, — прошептал он.

Они вошли в пещеру.

С первых же шагов стало ясно: здесь тишина не просто отсутствовала — она была живой. Она обволакивала, ластилась, шептала на ухо: «Отдохни. Ты так устал. Оставь эти тяжёлые воспоминания. Пусть они растают. Пусть всё станет спокойно».

Пекарь шёл, стискивая зубы, и время от времени бормотал себе под нос:

— Мука. Соль. Тёплая вода. Марта. Тмин. Мука. Соль…

Как заклинание. Как щит.

Но чем глубже они спускались, тем настойчивее становился шёпот тишины.

В какой-то момент пекарь остановился. Его руки опустились. Лепёшка выпала из пальцев и покатилась по каменному полу, исчезая в темноте.

— Хватит, — тихо, почти с облегчением прошептал он. — Я хочу… просто тишины. Без слов. Без имён. Без рецептов. Пусть будет тихо.

Джейсон шагнул к нему, но монах остановил его жестом.

— Нет, — тихо сказал монах. — Не силой.

Он подошёл к пекарю, встал перед ним, заглянул в глаза, в которых уже таяла память, и тихо, но очень чётко произнёс:

— Вспомни первый хлеб, который ты испёк сам. Тот, что подгорел снизу и был слишком солёным. Вспомни, как Марта смеялась. Не зло, а по-доброму. И сказала: «Зато ты старался». Вспомни этот смех.

Пекарь зажмурился, будто от боли.

— Не надо, — прошептал он. — Пусть будет тихо…

Монах не отступал.

— Вспомни, — повторил он. — Вспомни её смех. Вспомни запах того хлеба. Даже подгоревшего. Вспомни, как ты гордился.

И вдруг пекарь вздрогнул. Его плечи опустились, но не от облегчения — от того, что тяжесть вернулась. Он открыл глаза, и в них снова была жизнь.

— Он был… ужасно невкусный, — хрипло прошептал он. — Но Марта всё равно съела кусочек. И сказала, что это лучший хлеб на свете. Потому что его испёк я.

Монах кивнул.

— Вот. Ты помнишь.

Пекарь посмотрел на него, потом на Джейсона, потом на остальных, и вдруг его лицо исказилось от ярости — не на них, а на тишину, которая пыталась украсть у него самое дорогое.

— Я пекарь! — выкрикнул он, и его голос, слабый и дрожащий, всё же прорвался сквозь липкую пелену тишины. — Я пеку хлеб! Я помню рецепт! Я помню Марту!

Тишина вздрогнула. Где-то в глубине пещеры что-то глухо щёлкнуло, будто механизм обиделся на эти слова.

Дальше путь стал ещё труднее. Теперь тишина не уговаривала — она сопротивлялась. Каждый раз, когда кто-то произносил имя или вспоминал что-то важное, воздух будто сгущался, становилось труднее дышать, а ноги наливались свинцом.

Но они шли. И говорили. И напоминали друг другу.

— Я помню, как в детстве боялся темноты, — бормотал Элиас, шагая вперёд. — Но отец брал меня за руку и говорил: «Темнота не враг. Она просто не знает, что мы здесь».

— Я помню, как впервые надел рясу, — тихо говорил монах. — И подумал: «А вдруг я не справлюсь?» Но потом увидел, как один человек улыбнулся, потому что я просто выслушал его. И понял: этого достаточно.

— Я помню, что я здесь не по своей воле, — процедил Джейсон, сжимая в руке сковороду, как рукоять меча. — Но я здесь. И я не дам этому месту стереть тех, кто идёт рядом.

Даже Арктус, который до этого почти молчал, вдруг тихо произнёс: