Мистер Завтрак – Джейсон Стэйтем против призраков: средневековый хаос (страница 15)

Элиас закрыл глаза, сжал кулаки, и вдруг выдохнул:

— «Отец». Там было «Отец». Я хотел помнить, что он учил меня не бояться темноты.

Монах тихо повторил:

— Отец. Отец. Отец.

И остальные подхватили, не криком, а ровным, упрямым хором, будто вбивали слово обратно в мир.

— Отец! Отец! Отец!

Пластинка на груди Элиаса будто потеплела. И на мгновение тишина отступила, как вода от камня.

Дальше тропа стала подниматься вверх, и тут началось самое странное.

Стоило кому-то произнести слово, как впереди, в нескольких шагах, сдвигались камни. Не с грохотом, а почти незаметно — один чуть наползал на другой, перекрывая проход. И чем громче звучало слово, тем решительнее двигались камни.

Пекарь, который шёл рядом с Джейсоном, тихо пробормотал:

— Получается… мы сами себе дорогу перекрываем?

Джейсон прищурился, глядя на очередной сдвинувшийся валун, который теперь загораживал тропу.

— Выходит, так, — процедил он. — Тишина слушает. И отвечает.

Они остановились. Перед ними выросла стена из камней, которых минуту назад здесь не было.

— Если будем кричать — закроет путь, — сказал монах, оглядываясь на остальных. — Если будем молчать — заберёт память.

Арктус поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд.

— Это… ловушка, — тихо произнёс он. — Механизм тишины. Она не хочет, чтобы мы дошли. Она даёт выбор: либо ты теряешь голос, либо теряешь дорогу.

Элиас посмотрел на него с горечью.

— А ты раньше не мог об этом сказать?

— Не мог, — спокойно ответил Арктус. — Потому что сам… забывал. Пока не пришёл сюда.

Джейсон провёл ладонью по сковороде, будто проверяя, реальна ли она.

— Значит, ищем третий путь, — коротко сказал он. — Не крик. Не молчание. А… что-то между.

Монах задумался.

— Шепот, — вдруг произнёс он. — Тихий, но свой. Не для того, чтобы лес услышал. А для того, чтобы мы сами себя слышали.

— И чтобы слова не были оружием против нас, — добавил Джейсон.

Так они пошли дальше — не крича, но и не молча. Каждый время от времени шептал что-то своё: имя, воспоминание, простую фразу, которую не хотел потерять. «Мама печёт пироги», «Я боюсь высоты, но иду», «Сегодня хороший день».

И камни… не сдвигались. Они будто ждали громкого звука, удара, вызова — а тихий, упрямый шёпот их не тревожил.

Но тишина не сдавалась. Она нашла другой способ.

К полудню лес стал таким густым, что даже тропы почти не было видно. Тени лежали на земле, как тяжёлые одеяла, и казалось, что стоит сделать шаг в сторону — и ты навсегда потеряешь направление.

Именно тогда пропал пекарь.

Никто не услышал крика. Никто не увидел, как он исчез. Просто в какой-то момент монах обернулся, чтобы тихо сказать: «Не отставай», — а пекаря не было. Только на земле лежала лепёшка, на которой ещё читалось выдавленное слово: «Хлеб».

Джейсон замер, сжимая сковороду так, что побелели костяшки.

— Пекарь! — не крикнул, а прошипел он, будто боялся, что громкий звук окончательно сотрёт следы.

Тишина ответила не голосом, а движением: где-то впереди тихо щёлкнули камни.

Арктус побледнел.

— Она… берёт по одному, — прошептал он. — Забирает тех, кто хоть на миг поверил, что тишина — это покой.

Монах опустился на колени, коснулся лепёшки, потом положил руку на землю, будто пытался почувствовать, куда ушёл друг.

— Мы должны его найти, — тихо сказал он. — И мы найдём. Но не криком.

Джейсон посмотрел на Арктуса.

— Ты знаешь эти места, — произнёс он, и в его голосе не было ни злости, ни упрёка — только холодная необходимость. — Веди. Тихо.

Арктус кивнул. Он больше не был чужаком в чёрном плаще. Теперь он был проводником, который знал цену тишине.

Он пошёл вперёд, не торопясь, и время от времени останавливался, прислушиваясь не к звукам, а к отсутствию звуков.

— Здесь, — наконец прошептал он, указывая на едва заметную щель между двумя валунами. — Она любит такие места. Узкие. Тёмные. Где легко забыть, что ты не один.

Джейсон первым протиснулся в щель. За ним — монах, Элиас, остальные.

Внутри было темно, но не абсолютно: где-то впереди мерцал слабый голубоватый свет, будто сама тишина светилась.

А в центре этого света, сидя на камне, словно на троне, сидел пекарь. Он не выглядел испуганным. Он выглядел… пустым. Его глаза были открыты, но в них не было узнавания. Он держал в руках лепёшку, но не ел её. Просто смотрел на слово, будто пытался вспомнить, что оно значит.

— Пекарь, — тихо позвал монах. — Ты слышишь меня?

Пекарь медленно повернул голову. Его губы шевельнулись, но вместо голоса из горла вырвался странный, сухой звук — как шелест сухих листьев.

— Он… забыл, как говорить, — прошептал Элиас.

Арктус шагнул вперёд, но Джейсон остановил его жестом.

— Стой, — коротко бросил он. — Это моя забота.

Он подошёл к пекарю, присел рядом, положил ладонь ему на плечо — не сильно, но твёрдо, чтобы тот почувствовал тепло живого человека.

— Слушай, — тихо, но отчётливо произнёс Джейсон. — Не слова. Не меня. Себя. Вспомни запах теста. Вспомни, как ты стучишь ложкой по миске. Вспомни смех детей, когда ты даёшь им кусочек горячего хлеба.

Пекарь моргнул. В его глазах мелькнуло что-то знакомое.

— Хлеб, — вдруг прошептал он, и это слово прозвучало как чудо. — Я пеку хлеб.

— Да, — так же тихо сказал Джейсон. — Ты пекарь. Ты помнишь.

Пекарь сжал лепёшку в руке, и на его лице проступила тень улыбки.

— Помню, — прошептал он. — Помню.

И в этот момент тишина вздрогнула.

Свет, который лился из камней, на мгновение померк, будто обиделся, что его победили таким простым способом.

Обратно они шли уже не так осторожно. Теперь в их шёпоте была уверенность: они знали, что могут вернуть то, что тишина пытается украсть.

Когда они вышли из расщелины, лес снова стал просто лесом: тёмным, шумным от ветра и птиц, живым.

Пекарь шёл, держа в одной руке лепёшку, а другой время от времени касался плеча Джейсона, будто хотел убедиться, что тот рядом.

— Спасибо, — тихо пробормотал он. — Я думал… я думал, что забыл всё.

Джейсон хмыкнул. Но в этот раз в этом звуке не было ни иронии, ни отстранённости. Только простое: «Всё в порядке».