Мишель Зевако – Смертельные враги (страница 9)

— Возложить корону Франции на голову Филиппа Испанского.

Бюсси-Леклерк подпрыгнул от удивления:

— И вы хотите помочь Фаусте в осуществлении ее замысла, вы?.. вы?..

Клодина поняла смысл этого восклицания. Оно, по-видимому, не слишком оскорбило ее.

— Я выведала намерения короля Генриха. Если он станет королем Франции, монмартрское аббатство и его аббатиса не получат от этого ни богатств, ни привилегий. И тогда…

— Прекрасно, сударыня, и этот довод мне совершенно понятен. А посему я согласен стать вашим посланником. Теперь прошу вас ввести меня в суть дела.

— В нескольких словах вот она: речь идет о манифесте Генриха III, который признает Филиппа своим единственным наследником… Принцесса везет королю Испании этот документ, господин де Пардальян должен завладеть им, действуя в пользу Генриха Наваррского, а вы должны предупредить Фаусту, помочь ей и защитить ее… Это приводит меня к мысли, что вам была бы полезна помощь нескольких надежных шпаг.

— Я тоже думал об этом, — сказал Бюсси, улыбаясь. — Стало быть, я отправлюсь в путь и постараюсь подобрать себе нескольких спутников покрепче. Что я должен буду сказать принцессе от вашего имени?

— Просто-напросто, что к ней вас послала я и что я по-прежнему буду ей верной служанкой.

— И это все, сударыня?

— Это все, господин Бюсси-Леклерк.

— В таком случае я прощаюсь с вами, — сказал Бюсси с поклоном.

Когда занялся день, Бюсси-Леклерк уже мчался рысью по Орлеанской дороге. В пути он размышлял: «Бюсси, вы были одним из столпов Лиги… одной из самых надежных опор герцогов де Гиза и де Майенна… одним из самых деятельных и самых влиятельных людей королевства… комендантом Бастилии, на каковом посту вы сумели сколотить недурное состояние… Вы напрямую переписывались с главными министрами Филиппа, вы одним из первых прознали о притязаниях этого монарха на французский трон и поддержали их… Короче говоря, вы были фигурой, с которой следовало считаться».

— Будь я трижды проклят!.. — вдруг воскликнул он. — Клянусь рогами Вельзевула! Вот теперь еще и ветер против меня и пытается сорвать с меня плащ!.. Пусть чума унесет господина Борея[1] и его проклятых подручных!.. Этот мерзавец ветер, наверное, хочет, чтобы тот, кем я уже перестал быть, оказался узнанным каким-нибудь сторонником Лиги или даже богомерзким гугенотом, пропади они все пропадом!.. Хм… А между тем мне вовсе не улыбается быть узнанным!

Справившись с плащом и закутавшись в него, он продолжал:

— Ага!.. Вот так-то будет лучше… Итак, я остановился на том, что я был важным лицом… А теперь?.. Что я теперь? Разнесчастный человек! Сколько невзгод обрушилось на бедного Леклерка! Пришлось расстаться с должностью коменданта Бастилии, поспешно бежать из Парижа, прятаться, таиться по каким-то щелям! И это мне, славному Бюсси! А впереди — перспектива быть повешенным, если я попаду в руки Майенна, и быть четвертованным, если меня схватит Беарнец!

Наступила пауза, затем горькие размышления продолжились:

— Повешен!.. Четвертован!.. До чего же много во французском языке противных слов!.. Повешен! Четвертован!.. Раньше я и не замечал, как эти два слова угрюмы и тошнотворны… Да, недаром говорят, что учиться никогда не поздно!.. Ну так что же, Бюсси, что предпочитаешь? Казнь через повешение или четвертование?.. Хм!.. Если память мне не изменяет, у последнего виденного мною повешенного язык вывалился изо рта на добрый аршин… Это было отвратительно!.. У последнего же четвертованного, которого я видел, руки-ноги буквально расшвыряло во все четыре стороны… Да, да, как сейчас вижу — остались только туловище и голова… Значит, если меня, Бюсси, четвертуют, то я обращусь в безрукий и безногий обрубок? Фи… Но клянусь папскими потрохами, я вовсе не хочу быть пугалом для птиц!.. А раз так, то решено — я не буду ни повешен, ни четвертован!

В этот момент его лошадь взбрыкнула; он ее пожурил, затем ласково потрепал по холке, и плавное течение его мыслей возобновилось.

— Итак, что касается политики, тут у меня крушение полное… Правда, может послужить утешением то, что я спас часть своего состояния, благо у меня хватило ума укрыть ее. Это все-таки кое-что, но этого мало. И вот именно в тот момент, когда все рушится, когда у меня нет другого выбора, кроме как скрыться за границей и жить там в безвестности и забвении, — именно в этот момент появляется славная, чудная, замечательная аббатиса — да осыплет ее Небо всеми милостями! — и возвращает меня к жизни, подарив мне возможность обеспечить себе блестящее положение при Филиппе — ведь не буду же я настолько наивен, чтобы связать свою судьбу с Фаустой, нет, клянусь преисподней! Бюсси всегда напрямую обращался к самому Господу, а не к Его святым. Сверх того, эта аббатиса, святая женщина, даст мне средство отомстить Пардальяну!.. Столько везения сразу! Если я не окажусь глупцом, мне одним махом будут обеспечены и карьера, и состояние… Не хвастаясь, скажу — все признавали, что голова Бюсси-Леклерка варит так же хорошо, как крепка его рука… Мне осталось лишь нанять несколько мерзавцев себе в подмогу, ну да невелика важность, по дороге я всегда найду что-нибудь подходящее…

Глава 8

ТРОЕ СТАРЫХ ЗНАКОМЫХ

На обочине разбитой ухабистой дороги стоял одинокий постоялый двор, являя миру свое ветхое крыльцо. Вид этой затерянной в глуши развалюхи был столь притягателен, что любой прилично одетый путник, проходя мимо, заметно ускорял шаги.

Но вот неведомо откуда появились какие-то люди. Их было трое, все они были молоды — старшему едва ли лет двадцать пять. Но что за вид у них был! Оборванный, помятый, потертый. И однако же в их манере носить плащ, в непринужденности их осанки и изысканности жестов сквозила природная элегантность, вовсе не свойственная заурядным бродягам.

Они в нерешительности остановились у крыльца.

— Что за разбойничий притон! — пробормотал самый молодой.

Двое других пожали плечами; старший сказал:

— Ну и привереда этот Монсери!

— Клянусь честью, — воскликнул средний, — мы падаем от усталости, наши желудки урчат от голода, так не будем же слишком разборчивыми — впрочем, наши средства нам этого и не позволяют! — войдем и, за неимением ничего другого, хоть отдохнем.

Поднявшись по шатким ступеням крыльца, они оказались в большом и пустынном зале.

— Четыре стола, двенадцать табуретов… чтобы казалось, будто эта пустыня заставлена мебелью, — сказал Сен-Малин.

— Какая же это мебель? — возразил Шалабр, указывая на щели и выбоины в столах. — Они же того и гляди рассыплются!

— Огонь! — крикнул Монсери, кивнув в сторону огромного камина, в котором догорало несколько головешек. — Огонь и дрова!..

И схватив с пола охапку сухой виноградной лозы, он бросил ее в очаг и принялся раздувать пламя, в чем ему охотно помогали двое остальных; вскоре в камине уже полыхал, потрескивая, яркий огонь.

— Так-то будет веселее, — сказал он.

— К балкам ничего не подвешено, — заметил Сен-Малин, оглядев зал, — только сажа да паутина.

— И никого нет, — откликнулся, в свою очередь, Шалабр. — М-да, веселое местечко!

— Эй! Эй! Хозяин! — позвал Монсери, стуча по столу эфесом шпаги.

Хозяин появился, не слишком поспешая. Это был великан, окинувший их наметанным глазом; не выказав ни малейшей услужливости или любезности, он пробурчал:

— Что вам угодно?

— Пить!.. Пить и есть.

Хозяин протянул мощную волосатую руку:

— Плату вперед!

— Негодяй! — воскликнул Монсери.

В ту же секунду его кулак обрушился на физиономию великана, который свалился наземь. Впрочем, он сразу же поднялся и вышел, усмиренный, согнувшись в поклоне и бормоча:

— Сейчас я обслужу вас, господа!

Мгновение спустя он уже поставил на стол три стакана, кувшин с вином, хлеб и паштет, после чего покинул их, заявив:

— Больше у меня ничего нет.

Все трое с грустью посмотрели на скудное угощение, а затем переглянулись.

— Что поделаешь, — вздохнул Сен-Малин, — быть может, хорошие дни снова вернутся…

Они пододвинули стол к очагу и, сняв плащи, аккуратно сложили их на табуретах; все трое оказались с кинжалом и рапирой на боку и с пистолетом за поясом. Печальные и унылые, они набросились на еду, слишком скудную для их ноющих от голода желудков.

— Эх, — вздохнул Монсери, — прошли те времена, когда мы жили в Лувре и там же и ели по четыре раза в день, как и подобает уважающему себя доброму христианину!

— Да, славное было время! — сказал Шалабр. — Мы звались дворянами Его Величества, состояли при его особе и были даже близки к нему.

— А наша служба? Всегда подле короля, всегда в его охране, покидали его только по его собственному приказу…

— И частенько хороший удар кинжала или шпаги, всаженной между лопатками, освобождал Его Величество или же избавлял нас самих от какого-нибудь слишком уж энергичного врага… Да, навыка мы не теряли!

— И Гиз мог бы кое-что порассказать об этом.

— Еще бы, ему пришлось близко познакомиться с нашими кинжалами!

— Черт подери, в тот день, когда мы ухлопали Гиза, мы спасли королевство!

— И тем самым сразу обеспечили себе будущее.

— Да, но монах, нанесший королю смертельный удар кинжалом, уничтожил все наши надежды, — задумчиво прошептал Сен-Малин.

— Пусть все рогатые черти в аду вечно жарят на своей сковороде распроклятого Жака Клемана! — вскричал Монсери.