Но “Долина” была интересна не этим. И даже не многозначительной фигурой скульпторши Генриетты – она понадобилась Кристи, чтобы изобразить не просто муки творчества (в одном из эпизодов она уничтожает, едва закончив, созданную ценой неимоверных усилий скульптуру, поскольку той чего-то не хватает), но и ту особую боль, которая знакома только художнику: неспособность быть по-настоящему счастливым или несчастным, невозможность по-настоящему ощутить ненависть, отчаяние, радость или любовь, постоянное наличие некоего эстетического фильтра между художником и миром. В образ Генриетты писательница вложила много себя самой, и ее искренность не подлежит сомнению. К сожалению, художник, смотрящий на мир со стороны, воспринимающий его двояко, опосредованно и, следовательно, недостаточно остро, тем самым становится как персонаж менее интересен.
Агата Кристи на протяжении всей своей жизни придерживалась глубоко консервативных убеждений и категорически не принимала идею социального распределения доходов. Но именно приверженность консервативным взглядам позволяла ей на практике рисовать безжалостные портреты английской аристократии, привилегии которой она отстаивала. Ее леди Энкейтелл – персонаж гротескный, почти неправдоподобный, временами пугающий. Писательница была очарована своим персонажем, забывшим все правила поведения, которых придерживаются обычные люди; она, должно быть, от души веселилась, когда сочиняла фразы вроде следующей: “Так трудно познакомиться по-настоящему, когда в доме совершено убийство”; но симпатии автора, понятно, не на стороне леди Энкейтелл. Она с большой теплотой рисует Мидж, вынужденную по будням работать продавщицей, чтобы заработать себе на жизнь, а выходные проводить в кругу людей, понятия не имеющих о том, что такое работа. Мужественная, деятельная Мидж безнадежно любит Эдварда. Эдвард считает себя неудачником: он ничего не добился в жизни, не смог даже стать писателем; вместо этого кропает полные грустной иронии заметки для журналов, известных лишь библиофилам. Он трижды делал предложение Генриетте, но безуспешно. Генриетта состоит в связи с Джоном, восхищается его ослепительным обаянием, его силой; однако Джон женат. Убийство Джона разрушает хрупкое равновесие неосуществленных желаний, связывающих всех персонажей: Эдвард наконец понимает, что Генриетта никогда его не полюбит, потому что до Джона ему далеко; сблизиться с Мидж ему не удается, и жизнь кажется окончательно загубленной. Начиная с этого места роман становится волнующе странным, как будто перед тобой быстро течет глубокая река. В сцене, где Мидж спасает Эдварда от самоубийства и он предлагает ей стать его женой, книга Агата Кристи достигает восхитительной, почти диккенсовской высоты.
“Она крепко сжала его в объятиях. Он улыбнулся:
– Ты такая горячая, Мидж… такая горячая…
Вот оно каково, отчаяние, подумала Мидж. Оно леденит, оно – холод и бесконечное одиночество. До этой минуты она никогда не понимала, что отчаяние холодное; она воображала его обжигающим, пылким, бурным. Но нет. Отчаяние – это бездонная пропасть ледяной черноты, невыносимого одиночества. И грех отчаяния, о котором говорят священники, это грех холодный, состоящий в обрубании живых, горячих человеческих связей”.
Я закончил чтение часам к девяти; затем встал, подошел к окну. Море было спокойным, мириады светящихся точек плясали на его глади; легкое сияние окружало лунный диск. Я знал, что сегодня в честь полнолуния на острове Ланта состоится пресловутый ночной рейв; Бабетт и Леа наверняка отправятся туда, и еще добрая часть отдыхающих. Как легко отстраняться от жизни, самому отодвигать ее в сторону. Когда началась подготовка к вечеру, когда к гостинице стали подъезжать такси, а в коридорах засуетились курортники, я не чувствовал ничего, кроме грустного облегчения.
10
Перешеек Кра – узкая гористая полоска земли, отделяющая Сиамский залив от Андаманского моря, – в северной части рассечен границей между Таиландом и Бирмой. На широте Ранонга – на самом юге Бирмы – он сужается до двадцати двух километров; затем постепенно расширяется, образуя полуостров Малакка.
Из сотен островов Андаманского моря только несколько обитаемы, причем ни один из тех, что входят в состав Бирмы, не используется в туристических целях. Напротив, принадлежащие Таиланду острова бухты Пхангнга приносят стране сорок три процента ежегодного дохода от туризма. Самый большой из них – Пхукет; курорты начали развиваться здесь с середины восьмидесятых годов с привлечением преимущественно китайского и французского капитала (компания “Аврора” с самого начала считала Юго-Восточную Азию ключевым направлением своей экспансии). В главе, посвященной Пхукету, “странники” достигают вершин ненависти, пошлого снобизма и агрессивного мазохизма. “Иные считают, что остров Пхукет на подъеме, – заявляют авторы для начала, – мы же полагаем, что он тонет”.
“И все же нам не обойти стороной эту «жемчужину Индийского океана», – продолжают они. – Еще несколько лет назад мы и сами превозносили остров: солнце, сказочные пляжи, сладости жизни. Рискуя внести сумбур в эту ладную симфонию, признаемся: мы Пхукет разлюбили! Патонг-Бич, его самый знаменитый пляж, одет бетоном. Среди клиентов все больше мужчин, растет число хостес-баров, улыбки покупаются. Что касается бунгало для туристов, то их обновили с помощью бульдозера и поставили на их месте отели для одиноких пузатых европейцев”.
Нам предстояло провести на Патонг-Бич две ночи; в автобус я садился исполненный надежд, вполне готовый сыграть роль одинокого пузатого европейца. А завершалось наше путешествие тремя свободными днями на Пхи-Пхи – острове, традиционно называемом райским. “Что говорить об острове Пхи-Пхи? – сокрушались авторы путеводителя. – Это все равно что нас попросили бы рассказать о несчастной любви… Хочется сказать что-нибудь хорошее, но ком подступает к горлу”. Мазохистам-манипуляторам недостаточно того, что они сами несчастны, им надо отравить жизнь другим. Проехав километров тридцать, автобус остановился для заправки, и я вышвырнул “Рутар” в ближайшую помойку. Типичный западный мазохизм, сказал я себе. Еще километра через два я понял, что теперь мне действительно нечего читать; оставшуюся часть пути придется преодолевать, не имея перед собой защитного экрана в виде печатного текста. Я огляделся, сердце мое учащенно забилось, внешний мир словно бы вдруг приблизился ко мне. Валери, сидевшая через проход, опустила спинку кресла и полулежа не то мечтала, не то спала, отвернув лицо к окну. Я попробовал последовать ее примеру. За окном проплывали пейзажи с разнообразной растительностью. Делать нечего, я попросил у Рене его путеводитель “Мишлен”; таким образом я узнал, что плантации гевеи и латекса играют ведущую роль в экономике региона: Таиланд занимает третье место в мире по производству каучука. Стало быть, вся эта беспорядочная растительность идет на изготовление презервативов и шин; человеческая находчивость заслуживает уважения. Можно людей за многое критиковать, но одного у них не отнять: мы имеем дело с весьма изобретательным млекопитающим.
После того ужина на реке Квай разделение группы по столам завершилось. Валери присоединилась, как она сама выражалась, к лагерю “жлобов”, Жозиана отошла к натуропатам, у них обнаружились общие интересы, в частности приверженность практикам, нацеленным на достижение безмятежности. За завтраком я смог, таким образом, наблюдать издали настоящее состязание в безмятежности между Альбером и Жозианой. Экологи не сводили с них любознательных глаз – в той дыре, где они жили во Франш-Конте, им, разумеется, многие практики были недоступны. А Бабетт и Леа, хоть и столичные штучки, ничего, кроме “супер”, сказать не могли: безмятежность была для них целью лишь среднесрочной. В общем, там подобрался уравновешенный коллектив с двумя естественными лидерами разного пола, способными к активному сотрудничеству. У нас все складывалось не так удачно. Жозетт и Рене постоянно комментировали меню, здешняя пища им пришлась по вкусу, Жозетт намеревалась даже взять на вооружение несколько рецептов. Еще они время от времени критиковали соседний стол, подозревая сидящих за ним в претенциозности и позерстве; этим разговоры и ограничивались, и я, как правило, с нетерпением ждал десерта.
Я возвратил Рене путеводитель “Мишлен”, до Пхукета оставалось ехать четыре часа. Купив в баре бутылку “Меконга”, я все следующие четыре часа боролся с чувством стыда, не позволявшим мне достать бутылку из сумки и спокойно надраться; победил стыд. У входа в “Бич Резортель” нас встречал транспарант: “Добро пожаловать, пожарные Шазе”. “Надо же, забавно… – обрадовалась Жозетт, – твоя сестра как раз живет в Шазе”. Рене этого не помнил. “Ну как же…” – настаивала она. Забирая ключ от комнаты, я еще услышал, как она сказала: “Поездка по перешейку Кра – это потерянный день”, и, увы, была права. Я плюхнулся на кровать king size и налил себе полный стакан “Меконга”, затем другой.
Проснулся я с чудовищной головной болью и долго блевал над унитазом. Было пять часов утра: слишком поздно для бара с девочками, слишком рано для завтрака. В ящике тумбочки я обнаружил Библию на английском и книгу про учение Будды. “Because of their ignorance, – прочитал я, – people are always thinking wrong thoughts and always losing the right viewpoint and, clinging to their egos, they take wrong actions. As a result, they become attached to a delusive existence”[8]. Я не был уверен, что понимаю все, но последняя фраза великолепно иллюстрировала мое состояние; от этого мне сделалось полегче, и я спокойно дождался завтрака. За соседним столом сидела группа американских негров гигантского роста – ни дать ни взять баскетбольная команда. Чуть дальше расположились китайцы из Гонконга; их характерная черта – неопрятность, трудно переносимая даже европейцами, а тайских официантов и вовсе повергающая в ужас, который и многолетняя привычка не могла изгладить. В отличие от таиландцев – в любых обстоятельствах ведущих себя как щепетильные до педантизма чистюли, китайцы едят жадно, хохочут с набитым ртом, разметая вокруг себя частицы пищи, плюют на пол, сморкаются в пальцы, словом, ведут себя как свиньи. Что совсем плохо, свиньи эти весьма многочисленны.
