Мишель Саймс – Врачи-убийцы. Бесчеловечные эксперименты над людьми в лагерях смерти (страница 12)
Попытка оказалась бесплодной, так как вместо улыбки профессор, похоже, вдруг осознал всю нелепость такого выбора цветов, предложенного дизайнером интерьера.
«Вы правы, но я никогда об этом не думал», – говорит он, с явным беспокойством глядя на красивую лестницу.
Он упоминает об этом несколько раз за время визита… Я немного злюсь на себя, так как понимаю, что теперь он будет думать об этом каждый раз, поднимаясь по лестнице.
Институт анатомии состоит из музея, открытого для посетителей только в Дни наследия, учебных классов и подвальных помещений, где находятся чаны, в которых до сих пор хранятся тела, подаренные науке. В них Хирт раньше хранил тела, которые должны были пополнить его коллекцию.
Все витрины и шкафы открыты для меня.
Здесь невероятные экспонаты, восхищающие меня как врача. Эти конечности, черепа, части грудной клетки, кости таза – все это сокровища, даже банки с тем, что в фетальной медицине называют монстрами.
Безмозглые, безглазые зародыши, сиамские близнецы с двумя головами и одним телом.
Банки, которые не показывают обычным людям. Оно и понятно.
Тем временем мой гид объясняет: «Все эти анатомические экспонаты были датированы и каталогизированы. Из всех анатомических объектов, хранящихся в музее, 99 % получены до 1918 года. Хотя коллекция продолжает постоянно пополняться, в ней нет ничего, относящегося к нацистскому периоду».
Неужели Хирт с коллегами в течение трех лет, проведенных в институте, не добавляли свои экспонаты к коллекции? Профессор Кан говорит, что он в это не верит, ведь у них были другие заботы.
Затем проводит меня в амфитеатр. Я вздрагиваю: вероятно, это тот самый амфитеатр, где профессор Хирт проводил занятия по анатомии. Сегодня он полон студентов, которые не знают истории этого места.
Профессор сожалеет и откровенно сообщает: если несколько лет назад он еще проводил настоящий урок истории, рассказывая о Хирте студентам на первом занятии по анатомии, то теперь давление стало настолько большим, учебная нагрузка настолько сложная, что он не чувствует себя достаточно смелым, чтобы перегружать новичков повествованием об ужасах, происходивших в подвале.
Мы спускаемся туда на лифте. Это старая кабина, длинная, чтобы влезала каталка. Мы заняли места, она достаточно длинная, что можно даже лечь. Клаустрофобам и особо чувствительным просьба воздержаться: именно в ней перевозятся тела, пожертвованные науке, которые потом будут использоваться в обучающих целях. Именно через этот лифт, должно быть, прошли 86 замученных людей по прибытии из Штрутгофа. Именно этот лифт использовал Хирт, чтобы незаметно добраться до чанов.
Даже профессор Кан, который до этого момента вел себя довольно приветливо и непринужденно, стал более серьезным, когда открыл двери, ведущие в два тесных зала.
Сегодня прекрасный день. Свет проникает через небольшие окна и освещает большие изразцовые чаны, похожие на внушительные морозильные камеры, открывающиеся сверху.
Вот оно, то самое место.
Именно здесь союзники нашли трупы, невероятный клубок тел, конечностей… все то, что эсэсовцы не успели сжечь перед поспешным отъездом. Если здесь и были тела, то точно не было ни одной из их 86 голов.
Я вдруг переношусь в 1943 год, представляю тела депортированных, погруженные в ванну со спиртом. Передо мной в чанах также тела. Они предназначались для обучения. Ванна с жидкостью, покрывало, торчащая нога…
Воздух давит тяжестью. Мы покидаем это место, где царит смерть.
После этого спуска в ад, вернувшись в его кабинет, я спрашиваю, что стало с телами и конечностями, найденными в этих чанах. Где тот шкаф, о котором говорил доктор Бонштейн?
«Там ничего не осталось», – клянется он.
Он очень хорошо помнит доктора Бонштейна, его визит и их разговор.
«Но дело даже не в том, что ничего не осталось: зачем нам вообще хранить или прятать такие ужасные вещи, которые только навевают воспоминания о болезненном прошлом?»
Он рассказал, что согласно отчету врачей о вскрытии после освобождения все тела, конечности – все, что нашли в институте, – захоронили на еврейском участке Кроненбургского кладбища, о чем свидетельствует мемориальная доска внизу здания, которая, как я не могу не заметить, датируется только 2005 годом.
Профессор Кан не может поклясться в этом, поскольку его там не было, но все предшественники уверяли, что в институте не осталось никаких следов злодеяний Хирта. От ужаса, от позора не осталось ничего, кроме памяти о жертвах этих подлых деяний.
Ах да! Еще эта красно-черная лестница.
10
«Он не был похож на убийцу»
Йозеф Менгеле
Красивый, элегантный, с хорошим парфюмом. Любитель классической музыки, он не из тех, кто выхватывает пистолет при слове «культура». Легко представить, как он стоит в одиночестве перед зеркалом, насвистывая Вагнера в утренних сумерках, а затем выходит из комнаты чисто выбритый, с едва заметным запахом одеколона. Его манера поведения всегда безупречна, а ведет он себя с достоинством, граничащим с надменностью: одним словом, идеальный зять Третьего рейха в мундире и начищенных сапогах. Ах, его сапоги! Ничто так не раздражает его, как грязные пятна на них, но он дальновиден: рядом всегда найдется другая пара, которую носит подручный.
К счастью, на платформе Юденрампе нет ни земли, ни грязи.
Немного пыльно, но мысли Менгеле заняты другим.
Как это часто бывает, пришлось сосредоточиться на прибытии колонны.
Сотни одуревших от голода и жажды, перепуганных заключенных высыпали на платформу. Среди них, несомненно, когда-нибудь окажется и один из моих дедов.
Красивый доктор был еще и хорошим охотником. Йозеф Менгеле, Беппо[22], как его называли близкие, внимательно наблюдал за теми, кого считал «недолюдьми». И с каждой новой колонной они только подтверждали то, в чем мужчина был уверен: все передается по наследству. Все, чем мы являемся, несут в себе наши гены (ДНК еще не открыта). Ничто не может повлиять на нашу личность, психику, поскольку все задается с рождения. Так зачем терзать себя сожалениями или сомнениями по поводу евреев, у которых в любом случае нет будущего в том человечестве, которого он желает?
Всемогущий на пыльном железнодорожном пути со стрелкой, этот Ангел смерти указует – бросив быстрый взгляд, бьет хлыстом, с которым никогда не расстается.
По одну сторону ждали дрожащие старики, больные и дети, по другую – те, кто мог работать и помогать Германии в ее военной экономике. Все смотрели друг на друга, обмениваясь прощальными словами. Когда кто-то осмеливался просить, умолять о помиловании, Менгеле, в зависимости от настроения, либо злорадствовал, либо впадал в ярость. Счастливчики отделывались поркой, остальным доставалась пуля из револьвера. Однажды вся колонна была отправлена в газовую камеру в качестве коллективного наказания за то, что мать пыталась укусить эсэсовца, который хотел разделить ее и дочерей.
После формирования шеренги те, кто шел слева, отправлялись в газовые камеры, те, кто справа, – в блоки и ад.
В Освенциме имя доктора связывалось с сортировкой, знаменитыми вспышками ярости, а также с «исследованиями». В книге
Внезапно наступила тишина. Вошел офицер СС, а вместе с ним и запах ангела смерти. Наши глаза остановились на его мясистых губах. С середины барака он заговорил с нами:
– Вы находитесь в концлагере. В Освенциме…
Пауза. Он наблюдал за тем, как действуют его слова. Его лицо по сей день осталось в моей памяти. Высокий мужчина лет тридцати, преступления, которые он совершил, написаны на лбу и зрачках. Он смотрел на нас как на свору прокаженных собак, цепляющихся за жизнь.
– Запомните это, – продолжал он. – Запомните навсегда, запечатлейте в своей памяти. Вы находитесь в Освенциме. И Освенцим – это не дом для выздоравливающих. Это концентрационный лагерь. Здесь вы должны работать. Если не работаешь, то сразу в дымоход. В крематорий. Работа или крематорий – выбор за вами.
Так что же насчет Йозефа Менгеле, какой выбор он сделал в своей жизни, что в итоге стал порождением кошмара?
Ни наследственность, ни ранние годы не предопределили его превращения в монстра, в «обманчивый фасад крематория», как выразился один из выживших. Йозеф Менгеле родился в богатой семье в небольшом городке Гюнцбург и изучал философию. Очарованный Гитлером на одной из встреч, он, как и многие, поддался соблазну национал-социализма, позабыв про карьеру философа, и обратил устремления к медицине. Он был полон решимости помочь спасти арийскую расу, новую избранную расу, поскольку ее превосходство записано в ее генах.
Он не знал, как это сделать, но один человек помог ему лучше понять роль, которую Менгеле представлял для себя. В Институте биологии наследственности и расовой гигиены он стал ассистентом всемирно известного немецкого евгеника, профессора Отмара фон Фершуэра. В 1937 году он говорил о «практической социальной гигиене, направленной на ограничение размножения наследственно больных и малоценных людей».