Мишель Саймс – Врачи-убийцы. Бесчеловечные эксперименты над людьми в лагерях смерти (страница 11)
В итоге 86 заключенных перевели из Освенцима в Натсвиллер.
Там их ждал зловещий комендант лагеря Йозеф Крамер. Хирт передал ему бутылку в четверть литра с солями цианида.
Первая «партия» состояла из пятнадцати женщин. Однажды вечером в августе 1943 года их отвели в газовую камеру Штрутгофа.
Крамер описал сцену:
Закрыв дверь, я поместил некоторое количество соли в воронку, расположенную над смотровым окном, через которое наблюдал за происходящим в комнате. Женщины продолжали дышать в течение полуминуты, затем упали на пол… Я велел нескольким эсэсовским медсестрам погрузить тела в фургон и на следующее утро в половине пятого перевезти их в Анатомический институт (в Страсбурге).
В двух или трех эпизодах Крамер казнил таким образом десятки заключенных.
На Нюрнбергском процессе он признался:
Я не испытывал никаких эмоций, когда совершал эти действия, поскольку мне было приказано казнить восемьдесят шесть заключенных так, как я вам описал; во всяком случае, так я был воспитан.
Трупы поступили еще теплыми в Анатомический институт в Страсбурге.
Их принял французский гражданин Анри Анрипьер, который после ареста в Компьене работал препаратором в лаборатории Хирта. Его показания на Нюрнбергском процессе пролили свет на коллекцию Хирта.
В июле 1943 года, за несколько дней до казни заключенных, ему приказали подготовить чаны для хранения трупов.
Он добавил синтетический спирт температурой 55 градусов.
Первая колонна прибыла в семь часов утра. Это были женские трупы.
Анрипьер сообщает:
Когда их привезли, они были еще теплыми. Их глаза были широко открыты и блестели. Они казались затекшими, красными и вылезали из глазниц. Вокруг носа и рта следы крови. И фекалий. Трупное окоченение отсутствовало.
Я обратил внимание на ряд цифр, которые были нанесены этим женщинам на левом предплечье.
Я записал их на листке бумаги, который хранил дома. Каждый номер состоял из пяти цифр.
Несколько колонн следовали одна за другой. Все были полны трупов, в том же состоянии, что и первые.
Хирт предупредил Анрипьера: «Если не будешь держать язык за зубами, ты тоже умрешь». Помещенные в чаны трупы оставались там в течение года, и никому не разрешалось прикасаться к ним.
5 сентября 1944 года, в свете наступления союзников, Зиверс отправил телеграмму Карлу Брандту. Он просил распоряжений, опасаясь, что тела могут попасть в чужие руки:
Из-за большой научной работы подготовка скелетов еще не завершена. Хирт спрашивает, что следует предпринять […] в случае, если Страсбург окажется в опасности. Он мог бы подвергнуть их мацерации, сделав неузнаваемыми.
Но в этом случае часть работы была бы проделана напрасно, и это большая научная потеря для уникальной коллекции, так как слепки невозможно будет сделать.
Чтобы спасти коллекцию, Зиверс придумал следующее: если союзники найдут тела в чанах, можно будет сказать, что это человеческие останки, которые французы бросили там, когда спешно покидали факультет.
Наконец, Анрипьеру и его коллегам приказали разрезать 86 тел и сжечь их в страсбургском крематории.
Из-за нехватки времени и сил не все превратились в пепел. Некоторые остались на дне чанов. Вместе с останками тех, кто был частично расчленен. Когда союзники обнаружили ужасы анатомической лаборатории, они сфотографировали трупы и чаны. Фотографам помогал препаратор. Трупы опознали. Без Анрипьера у них не было бы ни истории, ни имен: сегодня на еврейском кладбище Кроненбурга прохожие могут отдать дань уважения или просто поприветствовать память этих мужчин и женщин, от Акуни до Воллински,
9
Возвращение в Страсбург
Когда я узнал, что Хирт был вынужден бежать из Страсбурга, оставив трупы из своей коллекции, в голову пришли десятки вопросов. Сохранились ли чаны, в которых они содержались? Головы, руки, ноги? Сохранились ли где-нибудь эти части людей? Были ли уничтожены? Когда? Почему? Кем?
Нужно выяснить. Кого я могу спросить? В Страсбурге никого не знаю.
Декан факультета – первый, кому я напишу. Уверен, он ответит.
Действительно, его письмо пришло очень быстро. Он посоветовал связаться с руководителем Института анатомии профессором Жаном-Люком Каном. Однако предупредил, что «это деликатная тема».
Деликатная? Учитывая ужас событий, этот термин кажется несколько слабым, но верно то, что время, а наша эпоха в особенности, любит сбавлять тон.
И хотя я вполне могу представить, что оккупационное прошлое факультета – не первое, что выходит на передний план, когда им руководишь, я чувствую, здесь есть кое-что еще. Моя интуиция вскоре подтвердилась.
Еще до того, как я позвонил, профессор Кан, которому декан сообщил о моих запросах, прислал электронное письмо с предложением связаться с другим профессором, историком факультета.
Со своей стороны, я взял на себя инициативу связаться с другим врачом, который десятилетиями боролся за существование мемориальной доски в память о Менахеме Таффеле, одной из жертв Хирта, опознанной по номеру, вытатуированному на руке.
Вот что он мне написал:
Вероятно, до сих пор хранятся анатомические разрезы, сделанные в нацистскую эпоху, несмотря на отрицания руководителей института. Существует «исторический» отчет о вскрытии 17 целых тел и 166 частей, обнаруженных 1 декабря 1944 года в резервуарах Института нормальной анатомии, датированный 1946 годом. Я могу предоставить его в Ваше распоряжение.
Значит, до сих пор существуют части тел и органы этих несчастных людей, которые Хирт хотел выставить в музее «вымерших рас»!
Как такое возможно? Почему никто не попытался передать останки родственникам?
Почему они не были захоронены по официальной церемонии, рядом со стелой в память о случившемся?
Вопросов становилось все больше и больше.
И я получил ответ. Он пришел от доктора Узи Бонштейна. Этот врач приехал во Францию в конце 1960-х годов. Увлеченный анатом, он вскоре стал ассистентом в Страсбургском институте.
Он рассказал, что однажды один из тогдашних врачей повел его на экскурсию по институту. Потом остановился перед шкафом, открыл дверцы и попросил Узи посмотреть. Перед глазами молодого врача предстали банки.
В каждой – рука, рот, нос… и этикетка:
Потрясенный увиденным, Узи похоронил эти изображения глубоко в памяти, перед этим поведав о них жене.
Спустя сорок лет, давно покинув Страсбург… Узи вспомнил. Своеобразная реминисценция и призыв: он должен разобраться с этими банками и рассказать о них.
Мужчина звонит на медицинский факультет и просит записать его на прием к профессору Кану. Он хочет увидеть.
«Что увидеть? – спросил заведующий кафедрой. – Там ничего нет!»
Человек был формален и немного снисходителен: нет ни чашек нацистского периода, ни баночек, ни этикеток. Естественно, Узи Бонштейна пригласили убедиться в этом лично.
Профессора Сирка, врача, который когда-то открыл ему дверцы шкафа, попросили сопровождать гостя во время визита.
Узи ничего не увидел.
Ему дали полный доступ.
Он находит шкаф. Пусто.
«Вот видите», – говорит профессор Кан. Он обращается к профессору Сирку: «Вы можете поклясться своей честью, что никогда не открывали шкаф с человеческими останками в банках в присутствии доктора Бонштейна?»
«Клянусь честью».
Дело закрыто.
Узи Бонштейн мечтал об этом моменте.
Он пытался убедить себя, поверить, но не мог не сомневаться. В ходе разговора жена подтвердила, что он действительно рассказал ей тогда о банках.
Я решил поехать в Страсбург, попросил о встрече с профессором Каном, и мне удалось попасть на специальную экскурсию по институту, которая открыта для общественности только раз в году.
Профессор Кан попросил меня встретиться с ним в его кабинете в Институте анатомии.
Роскошная лестница только что перекрашена. Здесь тоже все помещения поражают великолепием.
Между тем мне как-то не по себе… Почему именно этот карминно-красный цвет с черными линиями?
Беспокойство проходит, когда я убеждаю себя, что это глупая ассоциация.
Просто немыслимо, чтобы тот, кто выбрал эти цвета здесь, где происходили столь чудовищные события, думал о флаге Третьего рейха и нарукавных повязках, которые носили приезжавшие к Хирту врачи СС.
Профессор Кан начинает экскурсию… Я не могу не сказать о том, как мне неловко, и, как это часто бывает, пытаюсь разрядить обстановку шутками.