Мишель Куок – Не доллар, чтобы всем нравиться (страница 64)

У стойки в «Братанах боба» Лен заказывает себе напиток недели, а потом, не успеваю я пикнуть, как он добавляет:

– И лавандовый чай с миндальным желе, пожалуйста. С соевым молоком, а подсластителя вдвое меньше. – Он делает шаг назад, уступая мне место. – Ничего не перепутал?

Он в точности назвал мой обычный заказ, и когда мое лицо против воли начинает сиять, я чувствую, как напряжение Лена растворяется, сменяется удовлетворением от осознания, что мне приятно. От облегчения он выглядит почти самодовольным. Вот почему, когда он выносит наши напитки из кафе на газон возле торговых павильонов, где я его дожидаюсь, я указываю на другой стакан:

– Я сегодня, пожалуй, буду вот этот, если ты не против.

Это сбивает Лена с толку, как я и ожидала, но он без вопросов отдает мне свой стакан.

– Это ходзитя, – говорит он, опускаясь на траву рядом со мной, – японский зеленый чай.

Я делаю глоток и поражаюсь, насколько он не похож на привычные мне напитки. Вкус богатый и насыщенный, как у корицы или жженого сахара, но без резкого послевкусия. На самом деле очень даже неплохо. Вкус новый, но тем не менее почему-то успокаивающий.

Мы молчим. Лен больше жует свою трубочку, чем пьет, и несколько минут мы просто наблюдаем, как мимо едут машины. Наконец я произношу:

– Мощное ты сегодня дал объявление.

И точно в тот момент он говорит:

– Слушай, Элайза, прости меня.

Он немного колеблется, потом, запинаясь, продолжает:

– Извини за то, что я опубликовал тот манифест, и за то, что тебе не признался сразу. Это был идиотский поступок. Но ты написала обо мне так безжалостно, что… Если честно, я, наверное, хотел посмотреть, что будет, если тебя раздразнить.

По щекам его от стыда растекаются красные пятна.

Я ожесточенно тычу трубочкой в дно своего стакана.

– Да, я знаю, так ты притворяешься, что тебе все нипочем. Ведешь себя как козел.

На лице Лена гримаса раскаяния.

– Честное слово, это была просто тупая самоуничижительная шутка. Я думал, что манифест увидишь только ты, и мы его тут же удалим. Я ведь просил Джеймса и Пауэлла его убрать, помнишь? Но потом все закрутилось, и я ничего не мог остановить.

Он тянется к моему запястью, кончики пальцев легко касаются моей кожи и на миг мягко задерживаются на браслете из клевера, а потом он снова роняет руку на траву.

– Я вообще не подумал, чем это может обернуться, а потом я просто побоялся тебе сказать. – Теперь он огромными глотками пьет свой чай и слишком быстро осушает стакан. – Прости, что я струсил, что предал тебя, прости за все, что случилось по моей вине. И за все дерьмо, что я наговорил.

– Да уж, дерьма ты вылил порядочно.

Лен пытается спрятать лицо за стаканом, но в нем остались только лед и миндальное желе.

– Ага, – безнадежно говорит он.

– Но пару раз ты попал в точку. – Теперь уже я вздыхаю, уставившись в чай. – Я тоже много дерьма вылила. Так что и ты меня прости.

Я вытягиваю ноги вперед, и Лен следует моему примеру. Наши джинсы соприкасаются.

– Я тоже боялась. И много в чем ошибалась. Я думала, что все обо всех знаю, но, наверное, иногда я не понимала даже себя.

Я смотрю ему в глаза, поддаюсь порыву и беру его за руку, чтобы он точно услышал мое следующее признание:

– Я не считаю тебя трусом.

– Уже нет? – острит Лен, но крепко обхватывает мои пальцы.

– Наверное, все люди трусливы. – Я утыкаюсь лбом в его плечо. – А может, все люди отважны.

Он кладет подбородок мне на макушку, и мне кажется таким естественным вот так прильнуть друг к другу.

– Мудрые слова нового главреда «Горна».

– Подожди. – Я резко сажусь, вдруг кое-что осознав. – Ты отказался быть главредом, но это же не значит, что ты обязан уйти из «Горна», правда?

– Нет, я останусь в редакции, буду штатным корреспондентом. Конечно, если ты не решишь меня вытолкать взашей.

На моем лице расплывается улыбка, такая широкая, что она может поспорить с его фирменными ухмылочками.

– Да, надо сказать, за тобой замечены нарушения журналистской этики.

– Ну, я хочу начать с чистого листа. – Он поворачивает козырек кепки вперед и поправляет так, что она сидит безупречно. – И для начала официально заявляю, что больше не смогу писать о бейсбольных матчах. Конфликт интересов и все такое.

Я неожиданно бросаюсь ему на шею, и мой вопрос больше похож на ликующий писк:

– Ты вернешься в бейсбол?

Похоже, мой бурный восторг огорошил нас обоих.

– Так я решил, – подтверждает Лен, смеясь.

– Ух ты, как здорово! Может, я даже как-нибудь приду на игру.

– Может, ты даже надолго проникнешься любовью к команде Уиллоуби.

Я хватаю его кепку и напяливаю на себя.

– О, тут, конечно, всякое может быть, – говорю я, ухмыляясь, и опускаюсь на траву, положив руки под голову.

Лен тоже растягивается на газоне, мы оба лежим рядом под весенним небом – и вдруг этот день кажется бесконечным, как будто вся вселенная сконцентрировалась в этом золотистом теплом моменте, во всем, что меня окружает, во всем, до чего я могу дотянуться. И хотя я так многого не знаю – и никогда не узнаю, – я все же никогда не чувствовала такой уверенности в своих силах.

Месяц спустя

– Может, чуть-чуть повыше. еще… подожди, нет, теперь высоковато.

Лен косится на меня через плечо, держа на вытянутых руках портрет в раме.

– Ты ведь знаешь, что можешь досюда дотянуться сама? – говорит он. – Мне кажется, тебе для этого не особо нужен «очень высокий помощник».

– Ты меня раскусил. – На моем лице расцветает лукавая ухмылка. – На самом деле мне нужен был именно ты.

В конце концов, очень символичный момент: мой портрет на заслуженное место вешает парень, который чуть не лишил меня поста главреда, – я просто не могла упустить такую возможность.

Хотя этот самый парень очень милый, особенно когда притворяется, будто ему не нравится, что я им командую.

Я подбегаю к нему и привстаю на цыпочки, чтобы поцеловать в щеку, но тут останавливаюсь, с прищуром смотря, как Лен держит раму.

– Может, еще немного влево?

Сейчас обед, до окончания учебного года осталось всего несколько дней, а мой портрет для Стены редакторов только-только пришел почтой от знаменитого художника Итона Го, выпускника 1988 года. Джеймс, который этим утром передал мне конверт, прямо-таки расчувствовался.

– Подумать только, – сказал он, наблюдая, как я разрываю упаковку. – Кажется, мой портрет пришел только вчера.

Когда я вынула картину, Джеймс заявил, что это шедевр, а потом дрогнувшим голосом добавил:

– Я горжусь тобой, Цюань. Правда.

Сходство, надо сказать, передано очень верно. Конечно, лоб широковат, и вряд ли я так сильно кривлюсь («Именно так», – заверил Джеймс), но я слышала, что от жизни не надо требовать слишком многого.

– Да нормально, Элайза, – настаивает Лен, рисует крестик карандашом и хватает со стойки молоток.

Я уже собираюсь возразить, но тут в редакцию заглядывает раскрасневшаяся и запыхавшаяся Натали.

– Слушайте, – говорит она, – только что закончился подсчет голосов по итогам выборов в Ученический совет. Серена победила! Она новый школьный президент.

– Потрясно!

Я хлопаю в ладоши и чуть не порхаю по классу. Эта неделя была просто огонь: Вайнона узнала, что прошла отбор на Национальный фестиваль юных кинематографистов, а теперь еще и Серена победила на выборах!