Мишель Куок – Не доллар, чтобы всем нравиться (страница 63)

Надо отдать ей должное: эта девушка знает, как вбросить новость.

На заднем фоне слышны ликующие крики, и кто-то осыпает Серену дождем из красных, белых и синих конфетти.

– На этом все на сегодня, – бодро подытоживает Серена. – Хорошего утра и удачи!

За секунду до того, как трансляция прекращается, Лен успевает оттопырить указательный и средний пальцы в знак победы.

– Голосуйте за Серену! – призывает он, и экран чернеет.

Мистер Пхам выключает телевизор, а Джеймс смотрит на меня, подняв брови.

– Ну вот ты и стала новым главредом «Горна». Как ощущения? – спрашивает он.

Рот у меня до сих пор раскрыт от удивления, но на ум приходят только те слова, которые я наконец решаюсь отправить Лену.

Ладно, давай поговорим.

40

После уроков я жду Лена позади студии живописи, прислонившись к стене модульной аудитории. Дорога, которая проходит за школьным двором, не очень оживленная, и, хотя если напрячь слух, можно уловить, как вдалеке тренируются спортивные команды, единственный более-менее отчетливый звук – это шум ветра, время от времени ворошащего желтую траву.

Я соскальзываю на землю и принимаюсь собирать цветки белого клевера, из которых мы с Ким в начальных классах любили делать ожерелья. У нее всегда выходило как надо: проткнуть один стебелек ногтем и продеть в щелку следующий цветок, и тогда чашечка будет хорошо держаться. А вот мне (в тех редких случаях, когда я снисходила до подобных занятий) удавалось только неуклюже привязывать один стебелек к другому. Такова цена, которую приходится платить за грубую силу и отсутствие терпения. Теперь я пробую применить сестринский метод, и у меня получается сплести цепочку длиной больше полуметра. Только тогда я соображаю, что Лен до сих пор не явился.

Я заглядываю в телефон, но там не появилось новых сообщений после того, в котором он согласился встретиться здесь. Я снова ему пишу, но мне отвечает только мучительная затяжная тишина.

Где он может быть? В глубине души я начинаю подозревать, что, может, он вообще не придет? Неужели Лен заморочился с утренними объявлениями только для того, чтобы вот так меня продинамить? Моя грудь протестующе сжимается. «Это на него совсем не похоже», – настаивает часть меня.

К щекам от стыда приливает кровь, и я начинаю рвать свою гирлянду из клевера, выдергивая по одному цветку. Да разве я представляю, какой Лен на самом деле? Поразительно: после всего пережитого я до сих пор не верю, что он на такое способен. Я, Элайза Цюань, никогда не надеюсь на лучшее в людях.

Однако, порвав уже половину гирлянды, я все же останавливаюсь.

Я могла бы сидеть здесь, разрывая цветок за цветком, и тогда моя решимость превратилась бы во что-то твердое, знакомое и привычное, но одновременно совершенно не приносящее удовлетворения. Или же я могла бы признать, что больше так жить не хочу.

Я связываю остаток клеверной гирлянды в браслет и вскакиваю на ноги. Я не обязана верить в Лена, но, если захочу, я могу дать ему еще один шанс.

Ребята, толпившиеся на школьном дворе после уроков, почти разошлись.

Тут я понимаю, что вообще не представляю, где искать Лена. Я снова тянусь за телефоном, пытаясь придумать, кому бы написать. Может, Серене?

Потом в нескольких шагах от меня раздается тихий стук по оконному стеклу. Через пару секунд он повторяется. Я подхожу поближе, чтобы разобраться, в чем дело. По ту сторону стекла, скрючившись над партой, Лен запускает в окно очередную канцелярскую скрепку, которая ударяется о стекло с мягким щелчком. Когда он ловит мой взгляд, то изображает, будто пишет сообщение, а потом в отчаянном жесте машет руками. «Телефон забрали», – произносит он одними губами.

Значит, вот что случилось. Его оставили после уроков, и ему попался учитель, который строго по правилам отбирает у всех телефоны. Не буду врать: я самую чуточку порадовалась, что и Лену в конце концов хоть немного досталось. Впрочем, я тут же себя одергиваю, поскольку понимаю, что мне надо с ним поговорить. С каждой минутой эта настоятельная потребность все сильнее треплет мне нервы, и если я буду ждать окончания его наказания, останется совсем немного времени до приезда мамы, которая меня заберет.

У меня нет совершенно никакого плана, но я не останавливаюсь из-за таких мелочей – я несусь по коридору и беспардонно врываюсь в класс. Только тут я понимаю, что педагог, который сегодня следит за ребятами, оставленными после уроков, это…

– Доктор Гуинн!

Он отрывается от выпуска литературного журнала «Атлантик» и буравит меня взглядом поверх очков.

– Здравствуй, Элайза, – говорит он. – На этот раз ты только на минутку?

– Вообще-то… – начинаю я, а потом замолкаю, потому что не знаю, как закончить это предложение.

Абсолютно некстати (а может, как раз кстати) я вдруг начинаю размышлять, что бы сделал Лен. И тут в голове мелькает идея.

– У меня есть вопрос.

Директор закрывает журнал и кладет его на стол. Ученики, сбитые с толку и обрадованные неожиданному развлечению, ждут его ответа. И после долгой паузы слышат:

– Я полагаю, вопрос будет связан с нашим другом за задней партой?

Все взгляды устремляются на Лена, который наполовину съехал со стула, вытянув обе ноги в проход между партами.

– В том-то и дело, – отвечаю я, – что он мне не совсем друг.

Краем глаза я вижу, что Лен едва заметно морщится.

– Тогда, надо думать, – произносит доктор Гуинн, массируя лоб, – что ты, наверное, чувствуешь в сложившейся ситуации определенную справедливость?

На этот вопрос я решаю не отвечать.

– Доктор Гуинн, – произношу я, перекидывая свой голос, точно мост, через пространство, в котором повис вопрос директора, – ведь вы сами говорили, как важно протянуть друг другу руки, не так ли?

Брови доктора Гуинна, редкие и почти невидимые, приподнимаются в легком удивлении. Такого он не ожидал – как раз на это я и рассчитываю.

– Вы сказали, что мы должны попытаться пойти навстречу тем, кто с нами не соглашается, – продолжаю я, – и тем, кто, как нам кажется, нас обидел.

– Да, был у нас такой разговор.

– Вот только чтобы преодолеть такую пропасть, нужно, чтобы руки над траншеями (как вы выразились) протянули люди с обеих сторон. – Теперь я указываю на Лена, на груди которого до сих пор красуется значок «Я ЗА ФЕМИНИЗМ». – Иногда у нас это не очень получается, иногда наших усилий недостаточно, чтобы все исправить. – Лен еще больше сползает вниз по сиденью. – Но я думаю, когда мы пытаемся идти навстречу друг другу, надо ценить уже то, что человек прилагает усилия к примирению.

Руки доктора Гуинна привычно скрещены на груди, губы он в задумчивости сжал в тонкую линию, которая может как приподняться в улыбке, так и скривиться.

– И что ты предлагаешь, Элайза?

Ну что, пора.

– Я думаю, сегодня Лен приложил усилия, – говорю я, указывая на него. – Мне неприятно это признавать, но я сделаю это, потому что я тоже прикладываю усилия. – Я делаю шаг вперед, и хотя Лен молчит и не улыбается, глаза его загораются. – Я думаю, не стоит его наказывать за то, что он наконец поступил по совести. В кои-то веки.

Доктор Гуинн отклоняется на спинку стула.

– Ты просишь, чтобы я отменил наказание Лена.

Я киваю, поглядывая на часы, висящие прямо над блестящей лысиной директора.

– Все равно осталось всего сорок минут, – замечаю я. – И думаю, он заслужил хотя бы такое послабление.

Наступает тишина. Доктор Гуинн смотрит на наручные часы, потом, видимо, обнаруживает, что их надо подвести, и крутит металлическую заводную головку до щелчка. И опять все в классе будто загипнотизированы. Наконец он снисходит до ответа.

– Ну что ж. Сделаю послабление.

Ученики взрываются ликованием, хотя, если подумать, непонятно почему – я ведь уговорила директора отпустить только Лена. Но Лен в своем репертуаре: он уже соскочил со стула, и сидящие вокруг ребята подставляют ему ладони, чтобы он дал им пять. На него сыплются возгласы: «Молодец, Димартайл!» и «Мужик!» – и я вижу, как его поздравляют, хотя он не сделал ровным счетом ничего. И я заключаю, что, наверное, ничто на самом деле не меняется.

Впрочем, может, все-таки иногда меняется? Лен, слегка качая головой, делает театральный жест в мою сторону, как актер, указывающий на оркестр, когда вся труппа выходит на поклон, и кто-то добавляет:

– Да, это ей надо похлопать!

Когда мы идем к двери, доктор Гуинн внимательно рассматривает нас обоих. Мне он говорит:

– Мы с тобой, Элайза, наверное, никогда не сойдемся во мнениях, но твое упорство есть и всегда было некой силой.

Я пытаюсь понять, был ли это комплимент, а директор тем временем поворачивается к Лену и возвращает ему телефон:

– А вас, сэр, я завтра снова буду ждать здесь же.

– Завтра? – спрашиваю я у Лена уже на улице.

Он улыбается мне, и его улыбка широкая, теплая и знакомая.

– Будь добра, освободи меня от наказания еще четыре раза.

– Уж не знаю, стоит ли ради тебя так напрягаться!

Однако я смеюсь, и на душе становится неожиданно приятно.

Счастье Лена очевидно, хотя чувствуется нервный, настороженный подтекст. Он отрывисто проводит пятерней по волосам, а потом напяливает бейсболку. Я никогда его таким не видела, но в то же время я точно знаю, что он сейчас чувствует.

– Можно я угощу тебя холодным чаем? – говорит он, и голос его слегка дрожит.