Мишель Куок – Не доллар, чтобы всем нравиться (страница 58)

– Амбициозность Макбета так же опасна, – говорю я. – Не нужно делать ему поблажек. Ведь убийства-то совершает он. – Мысли мои становятся все четче и яснее, говорю я все увереннее. – Можно еще выдвинуть аргумент, что амбиции Леди Макбет не вращаются вокруг нее самой. Все ее амбиции сосредоточены на нем. Она хочет, чтобы Макбет стал королем, потому что должна этого хотеть как верная жена, поддерживающая мужа. Кроме того, она вроде как чувствует вину позже, когда сходит с ума.

– Эй, это спойлер! – возмущается Райан.

– Я хочу сказать, – продолжаю я, не обращая на него внимания, – нельзя утверждать, что в этой пьесе Леди Макбет показана более отталкивающей, чем сам Макбет. – Я оглядываю всю аудиторию. – Возможно, тот факт, что мы ее видим таковой, многое говорит о нас самих.

Тут звенит звонок, и миз Боскович завершает обсуждение:

– Давайте продолжим завтра, мои дорогие!

Серена, сидящая на другом конце класса, выглядит задумчивой.

36

Спор с Сереной Хванбо о «Макбете» был не самым умным моим ходом в плане общественного мнения, учитывая обстоятельства, но, в конце концов, разве он хоть что-то меняет? Все и так хуже некуда. С каждым часом история о том, что мы с Леном якобы делали на вечеринке у Нэйта Гордона, обрастает новыми подробностями, можно даже подумать, что я в тот вечер отлично провела время.

Раньше я полагала, что не нравлюсь людям, поскольку они считают меня стервой. И иногда, возможно, я этим даже гордилась. Вот почему я никогда не задумывалась, вешая такой же ярлык на другую девушку. Ведь, будучи «стервой», я могла делать что хочу и не париться, как меня будут называть. И я видела в этом определенную силу. Но в последнее время я все больше стала размышлять, что это за сила такая, если в этом слове все равно столько ненависти, той же самой, что и в слове «шлюха», которое налагает на человека гадкое пятно, кто бы это слово ни произносил.

Теперь-то, конечно, я эту ненависть знаю отлично. Спасибо одноклассникам.

После школы я еле-еле плетусь в редакцию «Горна» и проверяю, есть ли там кто-то. К счастью, я вижу только Джеймса, так что решаю ненадолго здесь задержаться.

– Как ты?

Джеймс стоит у белой классной доски, а я волочу ноги мимо него.

– Так себе.

– Что с Вайноной?

– Тухло.

– Она до сих пор не слушает твоих извинений?

Я сажусь и, распластавшись по парте, укладываю на столешницу подбородок.

– Ага.

Джеймс снова поворачивается к доске и продолжает с нее стирать.

– А что Лен?

Я безвольно кладу голову набок и не отвечаю.

– А ты не слушаешь его извинений.

Я резко выпрямляюсь.

– Он что, тебе что-то рассказывал?

Джеймс оборачивается ко мне.

– Лен? Нет. Вот только я не слепой и вижу, как он смотрит на тебя.

О боже. Я вдавливаю нос и лоб в столешницу, чтобы Джеймс не заметил, как сильно я покраснела. Я скучаю по тому, как все было просто, когда мы с Джеймсом не обсуждали мою личную жизнь. Когда Лен был просто спортсменом, которого я и знать не хотела. Когда я ничего от него не ожидала, а он ничего не хотел от меня.

Но, как ни странно, хотя нынешняя ситуация хуже некуда, я все равно не совсем уверена, что хотела бы вернуться к тому, как было «до». Я вспоминаю вопрос, который задал мне Лен на той вечеринке.

«Так ты этого хотела бы? Чтобы мы никогда не были друзьями?»

– Он поступил как последний говнюк, когда опубликовал манифест, – говорю я в покрытую лаком столешницу.

– Это да.

– Он сказал мне, что откажется от должности.

Джеймс сочувственно пожимает плечами:

– Мне он пока ничего не говорил.

Неудивительно. Наверняка и тут наврал.

Я лезу в рюкзак и достаю черновик от Оливии. Это материал о том, как мало в отделе классики школьной библиотеки книг, написанных женщинами (и особенно цветными женщинами). Она сама предложила эту тему на прошлой неделе. Я была бы не прочь написать такую наполненную фактами статью, если бы моя жизнь не превратилась в полную катастрофу.

– Знаешь, меня вдохновило все это ваше феминистское движение, – сказала Оливия. – И тема показалась злободневной, что ли.

Я бы обняла ее, если бы была из тех, кто запросто обнимается.

Я как раз начинаю писать пространный комментарий на полях, когда слышу, как открывается дверь.

– Э-э, Элайза, – говорит Джеймс, – тут к тебе пришли.

В животе у меня что-то обрывается – я предполагаю, что это Лен, – но на деле ко мне пришел человек, которого я еще меньше ожидаю увидеть: Серена. Через ее руку перекинут мой старый серый свитер.

– Привет, – говорит она.

Я слишком сильно удивлена, чтобы придумать в ответ что-то, кроме «привет».

– Я увидела его в бюро находок в женской раздевалке, – сообщает она и подходит ближе. – Я там пыталась найти свою сережку. – Она протягивает свитер мне. – Я подумала, ты была бы рада, что он нашелся.

Я собираюсь взять свитер, и тут она добавляет, будто не может сдержаться:

– Хотя он тебе совсем не идет. Без обид. Я просто считаю, что должна тебе это сказать, как подруга.

– Да ладно тебе, Серена.

Помимо воли я смеюсь, потому что она говорит предельно серьезно.

– Ну то есть, – колеблется она, – если мы еще подруги?

Я провожу пальцами по свитеру, который отдает затхлостью после соседства с одинокими носками, забытыми учебниками и бог знает чем еще. Кажется, я носила его каждый день очень, очень давно.

– Ну не знаю, – произношу я. – Ты сюда пришла, чтобы сказать: «Я тебя предупреждала»?

Серена выдает пригашенную версию своей улыбки на мегаватт.

– Нет, конечно, нет. – Потом радость совсем исчезает с ее лица. – Ты знаешь, все, что сейчас болтают, – это пройдет.

– Может быть. – Я пожимаю плечами, словно это ерунда. – Справлюсь.

Серена кивает:

– Я знаю. Жаль, что, как подруга, я тебя подвела.

А вот это признание застает меня врасплох. Меньше всего я ожидала услышать извинения от Серены Хванбо.

– Ничего. – Я складываю и разворачиваю рукава свитера. – А мне жаль, что я мутила с олицетворением патриархата.

Теперь смеется Серена:

– Ну он, по крайней мере, откажется от поста главреда?

– Не знаю, – отвечаю я. – Сказал, что откажется, но так ничего и не сделал. Не знаю, сколько еще раз придется ему подрочить.

На секунду Серена застывает в шоке от моих слов, но потом расплывается в улыбке.

– О боже, Элайза, – хохочет она. – Фу такой быть!

И хотя положение мое по-прежнему паршивое, приятно знать, что хотя бы Серена на моей стороне.