Мишель Фашах – Ань-Гаррен: Взросление среди чудовищ (страница 7)

– Зелёный. Чёрный. Синий. Красный.

Внутри коротко благодарю Саурона: его тренировки язвами валили меня в истерики, но привычка держать лицо под его шпильками оказалась полезной. На их фоне здешние укусы – пустяк.

– Вот и встречайся с орком! – бросает «курочка».

– Саурон не разрешит, – парирую.

– Как будто ему есть дело! – срывается она почти на визг.

– Спроси его на следующем отборе.

«Курочка» осекается. Бранн довольно хмыкает. Кто-то шепчет: «Идиоты».

– Если всё, – говорю, – оформляйте претензии письменно. Обязательно. Разберём на следующем занятии.

Вытаскиваю из кармана заколку для Блати, дарю. Она выдыхает неловкое «спасибо», глаза круглые. Я прощаюсь только с ней и полуорком и выхожу.

Глава 8. Без лицензии

И только по дороге домой меня накрывает. Трясет. В голове роится сотня ответов, реплик, вариантов, как надо было реагировать. До комнаты доползаю на заплетающихся ногах – и даже лежать не получается. Мысли не выкинуть.

Заставляю себя переодеться в домашнее, но хочется вовсе без одежды: ткань лезет в кожу, зуд невыносимый. Воздух спертый; распахнутые настежь окна не помогают, даже когда комнату заливает лунный сиреневый свет.

Кажется, задыхаюсь. Внутри клубок раскалённых металлических нитей, туго, без щели под вдох. Выглядываю в коридор – пусто – и решаюсь. Пора. Если не выйду – взорвусь.

Выхожу на балкон. Примеряюсь к перилам, присаживаюсь, вцепляюсь, медленно разворачиваюсь наружу. Понимаю, что прыгнуть не решусь, поворачиваюсь обратно лицом к дому и ползу вниз, переставляя ноги, цепляясь за всё, что под руку попадается. Что-то неожиданно касается лодыжки – срываюсь. Тёплые руки скользят от голеней к талии, под мышки под платье, подхватывают и ставят на землю. Оборачиваюсь. Сивэль.

– Давно ты тут?

– С той минуты, как ты решила, что балкон – прекрасное место для ночного досуга.

Я жду вопросов, нотаций, но он молчит.

– Спасибо.

– Куда собралась?

– Видимо, домой, – бурчу обиженно.

– Странный маршрут. Зачем выбираться с балкона, чтобы вернуться?

– Потому что хотела не домой.

– По лестнице можно. Пойдём. Куда ты хочешь?

– Ты меня не… я… мы можем просто прогуляться?

– Запирать тебя по ночам мне не велено. Быть рядом – да. Если не против моего общества…

У калитки не верю глазам: он открывает, и мы выходим в туман ночного Гермеса. Дальше мерцает казино, ему подыгрывает таверна; над городом висят огромные призраки подсветки. Серые фонари режут туман узкими лучами. Улица молчит, будто склеп.

Я отстраняюсь от присутствия Сивэля, но давление внутри не отпускает. Обычно меня тянет к Болоту – там легче, – а сейчас тянет в другую сторону. Стоит двинуться к таверне – сердце бьётся ровнее. Останавливаюсь. Звук. Музыка? Ночью? Вряд ли легально. Оглядываюсь: дом семьи Лапрято. Полгода пустует; если не начнут ремонт до зимы, изымут и продадут— таков порядок, дядя Малфи решает по каждому.

Дом закрыт, вокруг глухой строительный забор. Подхожу ближе. По металлу бегут вибрации. Музыка идёт от забора. Не из дома – там глушилки, – а по металлу где-то тянет стык, и звук находит щель.

– Хочешь внутрь? – спрашивает Сивэль, прикасаясь ладонью к листу.

Коротко киваю.

Он идёт вдоль забора, ведёт пальцами по кромке, потом разворачивается, машет: сюда. Находит место, где лист поддаётся; отгибает край – пролезем.

К парадному входу он идёт уверенно, но я шепчу про чёрный. Находим. Как он открывает – не понимаю; может, и не было заперто. Внутри уже слышна музыка, играют явно без лицензии – скрываются, иначе конфисковали бы уже инструменты или того хуже. Музыка странная. Я скольжу ладонью по стене, иду на звук. Поворот. За занавеской – зал. И квартет. Пьют, играют, курят. Играют на разрыв, для себя, не «вкусно» для толпы: ошибаются, подхватывают, снова выводят ритм. Сивэль стоит сзади, слышу его дыхание. Он молчит.

Музыка меняет кожу. И вдруг я не чувствую ничего, кроме ритма. Нога. Рука. Взрыв перед глазами – закрывает обзор. Круг кистью. Шаг с выступом бедра – взрыв. Уши звенят; звон срастается с темпом. Фигура пальцами. Поворот головы – взрыв. И с каждым взрывом из меня вырываются какие-то фразы и слова. Не голосом. Внутренним эхом.

Глава 9. Кофий

Я просыпаюсь от чьей-то осторожной руки. Приятное лицо наклонено совсем близко.

– Нам пора. До пересменки недолго. Просыпайся, – шепчет он, легко трогая за плечо.

– Красивый… – сиплю я, пытаясь уцепиться за парня из сна и не выплывать. Тянусь, хватаю за волосы – настоящие. Одёргиваю руку; сознание возвращается. В голове туман, но лёгкий.

– Просыпайся, – повторяет Сивэль. – Мне тебя сдать надо до пересменки.

– Ладно… Помоги встать.

Я лежу на старой диванной подушке, объёмной, явно принесённой сюда специально. Вокруг – следы вчерашней попойки; в углу аккуратно сложена посуда, чтобы не разбить. Музыкантов и их инструментов уже нет.

– Естественно, они сбежали, – кивает Сивэль, ловя мой взгляд. – Пойдём.

Поднимаюсь. Тело лёгкое, но идти не хочется совсем.

– А может, останемся? – канючу я.

– В каком смысле?

– Никуда не пойдём. Музыканты вернутся…

– Так ты их и меня подставишь. Вставай!

Он перестаёт церемониться и тянет за руку из дома, потом по улице. Я плетусь послушно, без воли, как коровка, которых выводят на северо-западе от Гермеса.

Сивэль доводит меня до ванной и даже приносит смену одежды. Дверь приоткрывается, внутрь просовывается рука с ворохом – трясёт вверх-вниз в немой тишине. Я хихикаю; за дверью тихо рычат. Приходится забирать.

Завтракать не хочется. К полудню оказываюсь на гальке у пруда. Странный пруд на территории дома завораживает. Тянет внутрь. По кольцам на его внутренней трубе, уходящей в тёмную бездну, взгляд сбивается. Снимаю туфли, опускаю ступни, болтаю ногами в полутрансе. Голова пустая.

Приходит Жанна. Проходит через калитку, видит меня с ногами в воде, всплескивает руками и тащит в дом.

– Лида, что ты творишь! Разве можно так сидеть? Диванов мало?

Разговаривать не хочется, пока она буквально не впихивает мне в руки пирожок. Румяный, пахнет обалденно. Откусываю – вкус детства: яйцо с зеленью и чесночными яблочками. Слёзы сами льются. Во рту кусок, а я рыдаю навзрыд; пирожок отбирают.

– Нельзя есть и рыдать! Поперхнёшься! – округляет глаза Жанна.

– Отдай! Вкусно! – шмыгаю носом.

– Как только успокоишься.

Она уходит на кухню, всё оглядываясь:

– Сейчас заварю тебе чего-нибудь успокаивающего… или бодрящего? Господин Саурон привёз новую партию «кофея». Я захватила.

– Эту гадость пусть сам пьёт, – всхлипываю.

– Он для тебя и привёз. Сам не пьёт, – вздыхает Жанна.

– Для меня? С чего ему решать, что мне нравится? Он заставил выращивать его на островах и теперь толкает через своих потомков. Я-то тут при чём?

– Господин уверен, что когда ты вырастешь, «кофий» понравится. Он его вывел, как только ты здесь появилась.

Жанна ставит передо мной густую чёрную жижу. Пахнет приятно… но вкус… Единственный, кто умеет готовить это сносно, – сам Саурон. Говорить Жанне, что у неё плохо получается, не хочется.

– Отдай пирожки, пожалуйста, – вздыхаю.

– Держи. С утра в башне никого: выходной. Ками куда-то по делам уехала, вот я и напекла сверх меры… решила навестить вас с мальчиками, – признаётся Жанна.

– «С мальчиками», – хихикаю. – Один из мальчиков лет на двадцать тебя старше.