Мишель Бюсси – Под опасным солнцем (страница 61)

Я аккуратно подсунула рассказ Титины под рассказ Клем и пристроила на коленях следующую стопку листков.

МОЯ БУТЫЛКА В ОКЕАНЕ

ЧАСТЬ III

Рассказ Фарейн Мёрсен

Она оказалась толще первых двух.

До того, как умру, мне хотелось бы…

Снова увидеть северное сияние (…) родить ребенка (…) прожить еще одну жизнь.

Я прочитала короткое завещание от начала до конца, потом перешла к рассказу майорши. Стиль более сухой, это стиль полицейской, поглощенной своим расследованием.

Я слышу крик, стоя под душем. Я не выспалась. Совсем не спала.

Только что нашли труп Мартины. Я задержалась на точке зрения майорши. Она провела ночь за чтением рукописи, взятой у Пьер-Ива Франсуа, «Земля мужчин, убийца женщин», и убедилась в том, что это плагиат.

После убийства Мартины Фарейн подробно перечислила возможные версии: татуировщик, ваятель тики, владелец фермы черного жемчуга… По-моему, майорша оказалась довольно способной, если узнала запах маминых духов в хижине мэра, и вызывающе смелой, раз отправилась в одиночку искать Метани Куаки и допрашивать Мануари, местного татуировщика.

Я вполне могу вам в этом признаться — я всегда мечтала вот так вести расследование, в одиночку. (…) Моя детская мечта: стать детективом. (…) Я должна действовать с профессиональной уверенностью.

Я боялась за нее, когда она наконец поняла значение перевернутого Энаты и поскакала под дождем к старому кладбищу, откуда уже не вернулась.

Я чувствую, как вода с мокрых волос стекает по спине, скользит до поясницы. (…) Я понимаю Бреля и Гогена, это хорошее место для того, чтобы умереть.

Но больше всего меня в ее океанской бутылке волновали не строки ее отчета о расследовании. Самые трогательные слова — те, которыми майорша своим мелким убористым почерком решилась рассказать о мучительных отношениях с мужем, когда каждым взглядом Янн давал ей понять: он заподозрил, что она за себя отомстила, когда он спрятал в карман письмо с угрозами, которое она послала Пьер-Иву Франсуа, когда на пляже Пуамау он разделся и пошел к ней в воду, когда поцеловал ее, когда она дала ему пощечину. Любили ли они еще друг друга? Могли бы еще любить?

Все считают Янна безупречным мужем. (…) Я вспоминаю, каким нечистым взглядом он смотрит на меня со вчерашнего дня, с подозрением и вожделением одновременно. (…) Против меня Элоизе с ее платьями в цветочек и ее манерами дивы не выстоять!

Потрясенная, я остановилась на последних словах рассказа Фарейн.

Я вспоминаю поцелуй Янна, его мокрые плавки, прижавшиеся к моему животу. Как он меня хотел.

Прямо перед тем как майорша слишком близко подобралась к истине.

Но я знала, что худшее еще впереди.

Сунула рассказ Фарейн под страницы Клем и Титины и медленно подтянула к себе новую стопку листков.

МОЯ БУТЫЛКА В ОКЕАНЕ

ЧАСТЬ IV

Рассказ Мари-Амбр Лантана

Заставила себя опустить глаза, не позволила им закрыться, заставила читать строчки, написанные таким знакомым почерком.

До того, как умру, мне хотелось бы…

Быть в числе тех женщин, которые с годами не увядают, от которых не уходят.

Быть матерью, взаправду, быть самой собой, взаправду.

Первые слова маминого дневника расплывались, слезы мешали читать.

Мы все собрались среди ночи, как только Янн позвонил в «Опасное солнце». (…) Я проснулась, когда Танаэ стала барабанить в двери.

Я заметила, что мама не упомянула ни о том, что на ней надето, ни о своих драгоценностях и уж тем более о черной жемчужине, о своем постыдном долге перед Титиной, или своем ожерелье из красных зерен. Мама не ценила это ожерелье-амулет, которое дарили каждой прибывшей еще на аэродроме, и все они, не задумываясь или из суеверия, носили его, прикасались к нему… Она надела его только в тот вечер, когда нашли труп Пьер-Ива Франсуа и когда ей захотелось поверить в его силу.

Проклятое ожерелье.

Мама не доверяла никому, всего остерегалась. Мама думала, что все считали ее преступницей. Она так хорошо играла свою роль миллионерши и так много врала, что у нее развилась паранойя.

Я недалеко продвинулась, застряла на первой странице, там, где про старое кладбище. Читала медленно, строчку за строчкой. Мамины слова, когда она открыла свой секрет, наконец показались искренними.

Пьер-Ив был моим любовником. Ну вот, теперь вы знаете.

Искренними и безнадежными.

Наверное, надеялся украсть у меня немножко моей мнимой красоты, а я у него — немного его таланта. (…) Пьер-Ива убили. (…) У меня было так мало времени его любить.

Но мне не было дела до этих ее страданий! Они меня ничуть не трогали. Я остановилась на другом огорчении, на следующей странице, теперь в мамином рассказе о расследовании речь не шла, только о матери, которая уже не могла договориться с дочерью, матери, которая боялась за дочь — за дочь, которая послала ее подальше.

Майма от меня отдалилась, она будто избегает меня, она будто… боится меня. (…) Майма должна была укрыться в объятиях матери. (…) Ты прямо прилипла к этому жандарму. (…) Майма, я хочу тебя защитить! (…) — Отстань. Ты мне не мама!

Слова еще отдавались у меня в голове.

Отстань. Ты мне не мама!

Последнее, что я сказала маме.

Я пожалела об этом, клянусь вам, я так об этом пожалела, я знала, что всю жизнь эти слова будут звучать у меня в голове.

После этого мама разговаривала только с Элоизой, и пила пиво рядом с Центром Гогена, слишком много пила, и ревновала к другим женщинам, которых Пьер-Ив мог бы любить, и волновалась из-за своего секрета, который надо было хранить, своего мнимого и показного богатства.

После вчерашнего мне сегодня с утра все время приходится бороться с желанием выпить. Вот так и начинается алкогольная зависимость? Чтобы компенсировать зависимость от мужчины?

Мама остерегалась и все же ушла в банановую рощу над «Опасным солнцем». Слишком далеко ушла.

Сквозь слезы я дочитала последние слова ее рассказа.

Мне надо остаться в живых. Ради Маймы — это последнее, о чем я успеваю подумать, а потом только бегу, продираясь сквозь ветки и листья, которые хлещут меня по лицу и по ногам.

Ради Маймы.

И прошептала в тишине фаре, только себе, только нам обеим, под пологом, который навсегда сохранит наши секреты.

«Ты ею была. Ты была моей мамой. Взаправду».

Засунула мамину океанскую бутылку под три других, как прячут памятную вещь под стопкой одежды. Оставалось прочитать всего один рассказ.

МОЯ БУТЫЛКА В ОКЕАНЕ

ЧАСТЬ V

Рассказ Элоизы Лонго

Самая тонкая стопка. Потому что рассказ не закончен?

До того, как умру, мне хотелось бы…

Знать, существует ли один-единственный путь или их несколько. Написано ли уже кем-то все.

И еще эта часть лучше всего была написана.

Я вместе с остальными заперта в зале Маэва. В комнате стоит полутьма, напоминающая об очень жарких днях, когда живешь, затворившись (…) взгляды начинают метаться по комнате, как испуганные насекомые перед грозой, еще до того, как первая молния располосует небо.

Слова более сложные, тщательно выбранные. Танаэ унесла листок и оставила Клем и Элоизу одних. Я подложила рассказ под те четыре.

Прислонилась затылком к изголовью. Посмотрела на стопку бумаги на простыне.

Один роман, одна бутылка в океане.

Пять рассказов, пять тики; пять ман и пять читательниц.

Все соединены вместе. Каждая по-своему неповторима.