Мишель Бюсси – Под опасным солнцем (страница 62)
На свой лад обаятельная, сильная, красивая…
Одной достался весь талант.
И одной — вся ненависть.
Янн
Янн сидел на кровати, вскинув руки под дулом ружья. Клеманс медленно вошла в бунгало «Хатутаа», ни на сантиметр не сдвинув прицела.
— Опередила? — повторила она. — Да нет, Янн, нет. Просто все так складывалось. А я лишь импровизировала. Постоянно.
Янн отодвинулся назад, медленно опустил руки, правую на простыню, левую на рукопись. И с вызовом посмотрел на Клеманс:
— Я все время подозревал тебя, с самого начала. Я знал, что это была ты.
В ответном взгляде Клеманс не было и намека на ярость. Он казался беспредельно печальным.
— Значит, ты узнал это раньше меня. Я не для этого сюда прилетела, Янн, не для того, чтобы очутиться в кошмаре. Я следовала за своей мечтой. Перечитай мой дневник с самого начала. До того, как исчез Пьер-Ив, я была всего лишь одной из его читательниц. Чистосердечной, не совершившей никаких преступлений и не имевшей никакого намерения убивать, я была всего лишь начинающей писательницей, не более честолюбивой, чем другие. Разве я виновата в том, что мне не дает покоя голос, с самого рождения нашептывающий мне, что в моей жизни не будет смысла, если я не смогу превратить ее в роман? Что лишь слова вечны? Разве я выбирала, быть мне талантливой или нет? Я ничего не решала. Стечение обстоятельств. Все, что я сделала, я была… вынуждена сделать.
Янн продолжал смотреть на нее, держа руку на стопке листков с пометками ПИФа.
— Вынуждена? — переспросил он самым твердым голосом, на какой был способен. — Убить их? Всех? — Здесь голос у него все-таки слегка дрогнул. — Даже Элоизу?
Клеманс, не переставая в него целиться, на мгновение опустила глаза на рукопись. В ее голосе зазвучала едкая насмешка.
— Твоя лапушка, может, единственная, для которой я могу допустить капельку умысла. Иначе зачем я собирала этот яд, орехи хоту, о которых мне три дня назад рассказал Пито? Судя по справочнику маркизской флоры, который лежит в зале Маэва, действию хоту требуется не больше часа. Полный паралич сердца. Даже если полицейские с Таити догадаются взять с собой судмедэксперта, пока они доберутся, сердце прекрасной Элоизы часа два как перестанет биться.
В горле у Янна поднялся едкий комок. Его сердце тоже остановилось, но, в отличие от Элоизиного, тотчас забилось снова с бешеной скоростью. Капитан старался успокоиться, не выдав, как ему страшно.
— А теперь, — продолжил Янн, — когда ты устранила четырех своих соперниц, ты, после того как заставишь замолчать и меня, займешься остальными свидетелями? Танаэ. Пито. И девочки тоже? Майма, Моана, По?
— Не беспокойся. У меня есть план… И даже не один.
— Я предполагаю, что мне в твоих планах места нет.
Клем выглядела искренне огорченной.
— Ты же сам прекрасно знаешь. Ты неглуп. Я ничего против тебя не имею, поверь мне, но не могу оставить тебя в живых.
Янн знал, что играет по-крупному. Он сдерживал себя, не смотрел на часы, не вцепился в рукопись, не бросился выхватывать нацеленное на него оружие, не помчался на помощь Элоизе, да просто не выскочил за дверь с криком «Беги, Майма, беги», рискуя получить пулю в спину.
Надо было ждать. Тянуть время.
— По крайней мере, я имею право знать…
— Что знать?
— Скорее, понять. Понять почему.
Клеманс, вздыхая, демонстративно разглядывала сиреневые цветы гибискуса, украшавшие простыни, но все же ответила:
— Нечего здесь понимать. Это просто несчастный случай. В первый день я всего лишь отдала Пьер-Иву свои сценарии, свои заявки, свои синопсисы, несколько новелл, несколько набросков романов. Всего-навсего клочки бумаги, покоробившиеся, мятые, исчерканные. Черновики… Черновик моей жизни. Ведь без черновика и надеяться нечего, что жизнь станет безупречной?
Янн промолчал и только машинально кивнул, показывая, что ждет продолжения.
— Так вот, все шло хорошо, я даже думаю, что никогда не жила так гармонично. Я была в раю, целыми днями писала или плавала с Маймой. На следующее утро я услышала, как Пьер-Ив разговаривает по телефону с Серван Астин, рассказывает о великолепной, оригинальной, редкой рукописи. Я не могла поверить, что он так говорит об одном из моих текстов. Как будто открылось окно в другую жизнь. Как будто в глубине души я всегда знала, что эта минута настанет, что мой талант признают. Я в самом деле начала в это верить, когда он назначил мне свидание, я просто получила сообщение в своем бунгало через несколько часов после того, как он исчез. Он предложил мне среди ночи, когда все уснут, встретиться с ним в хижине мэра над портом. Меня это не слишком удивило, это укладывалось в его инсценировку, но я, как и другие, строила предположения.
Первое, что я почувствовала, войдя в хижину, был запах духов Мари-Амбр. Его любовницы! Он, наверное, несколько дней перед тем приводил ее в свою гарсоньерку. Мне на это было наплевать. По крайней мере, ПИФ спал с ней не из-за ее таланта, а она спала с ним не из-за его денег. Во всяком случае, я так думала.
А потом все перевернулось. Необыкновенная рукопись, о которой он рассказывал своей издательнице, была не моя, а этой Элоизы Лонго. Пьер-Ив вернул мне мои бумажки, которые едва проглядел. Только измял еще сильнее, хорошо еще, не скомкал. Он отбрасывал мою жизнь… Яростно, чтобы не оставить мне ни малейшего шанса.
Я заплакала и, думаю, растрогала его. Или же все было продумано заранее. У Пьер-Ива был сценарий. Но не у меня! Он все время твердил, что даже если правда жестока, лучше ее знать, и что если я не хотела знать, так не надо было у него спрашивать, а сам тем временем приближался ко мне.
Он стер мою готовую пролиться слезу, сказал, что очень ко мне привязался, и все тише и тише, наклонясь к моему уху, — что он мог бы помогать мне, давать советы; к моей шее — что я красивая, потому он меня и выбрал, что он наскоро пролистал для конкурса несколько сотен анкет читательниц, почти не заглядывая в их заявки, что я идеально совпадаю с его типом женщины, страстная и естественная… к моим губам…
В комнате не продохнуть было от запаха духов Мари-Амбр, я плюнула ему в лицо, но он не отшатнулся, напротив, обнял меня, приговаривая «успокойся, успокойся», стиснул, придавив груди, я чувствовала, как он притирается ко мне членом, он бы меня изнасиловал, понимаешь, он бы меня изнасиловал.
У стены стояло охотничье ружье мэра. Я схватила его за ствол и ударила. Прикладом по черепу. Он упал замертво, думаю, я его сразу убила.
Я заорала.
И из темноты эхом ответил еще чей-то крик.
При свете луны и далекого фонаря я увидела убегающую Мартину. Видела ли она меня? Слышала? Узнала?
И вот тогда, Янн, можешь мне верить или не верить, именно в тот момент я и начала импровизировать. Потому что у моих ног в луже крови лежал мертвец — человек, которому я проломила висок, человек, который только что сломал мне жизнь, а я оборвала его жизнь. В таких случаях не думают, а действуют. ПИФ разрушил мою мечту, и я погрузилась в кошмар.
И принялась за работу. Это как со списком дел, которые выполняешь одно за другим и вычеркиваешь.
Пикап Танаэ был, как всегда, припаркован у ворот «Опасного солнца», ключи на обычном месте в зале Маэва, который на ночь никогда не закрывают. Мне оставалось только вернуться с машиной к хижине мэра и загрузить в пикап тело ПИФа. Я придумала, где его спрятать — в хижине под баньяном, рядом со старым кладбищем Тейвитете, никому не пришло бы в голову искать его там. Можешь мне поверить, глупее не придумаешь, чем тащить здоровенную тушу ПИФа по крутой тропинке, где внедорожнику не пройти. Разве это не доказательство, что я все решала на ходу? Вернулась я совершенно измученная.
В «Опасном солнце» все спали — даже Фарейн, которую я в прошлый раз видела читающей на террасе, скрылась в супружеском бунгало. По крайней мере, Мартина не подняла тревогу. Я должна была этим воспользоваться. Я напросилась к ней. Чтобы поговорить. И это тоже вышло глупо. Думаю, в хижине мэра она меня не узнала, а вот когда я появилась среди ночи, она все поняла. Поняла, что это я ударила ПИФа, а не то, что я проделала с его телом потом. Мартина была из тех, кто воображает, будто такие вещи случаются только в книгах. У меня не было выбора, или она — или я.
Я задушила ее подушкой, и это была худшая минута в моей жизни. Ты же знаешь, я хорошо относилась к Титине. И пока я старалась как могла выпутаться из этой истории, я тихонько пела ей песни Бреля — «Жожо», «Фернан», «Жеф». На этот раз мне пришла в голову довольно удачная мысль: оставить в бунгало Мартины чье-нибудь завещание — ПИФ их все забрал с собой в хижину мэра — и камешек с нарисованной на нем маркизской татуировкой, этим самым перевернутым Энатой, в точности как ПИФ сделал утром. Тогда бы все это сопоставили и подумали бы, что он еще жив. Я спутывала карты, выигрывала время.