Натану и Лоле Лонго
29, аллея Пти-Буа
78260 Ашер
Неотправленное письмо.
Черный пляж Атуоны, Маркизские острова
Любимые мои,
Сможете ли вы когда-нибудь меня простить? Сможете ли когда-нибудь простить вашу маму? Какие воспоминания вы о ней сохраните, ангелочки мои? Разумеется, вы не сохраните никаких воспоминаний о той женщине, что носила вас в своем животе, как и о той, что прикладывала вас к груди, все эти годы купала, кормила, одевала вас, убирала за вами игрушки, содержала в порядке дом, чтобы к возвращению вашего папы он весь был веселым и чистым.
Может быть, вы вспомните ту маму, которая по вечерам, когда вы уже лежали в постели, читала вам сказки, которая старалась как могла отдалить от вас вредные экраны, маму, которая подсовывала вам книги, маму, которая переносила на вас мечты о ярком и чудесном будущем: вы полюбите все эти истории, как любила их я, вы будете их читать, будете их сочинять.
Любимые мои, как вы, наверное, теперь проклинаете книги.
Я знаю, что вы должны о них думать, — наверное, ваш папа вам это твердит.
Вы думаете, что они украли у вас маму. И вы правы.
Я всегда много читала — несомненно, тысячи книг прочитала начиная с вашего возраста, и даже задолго до того, но ни одна не подействовала на меня так, как «Вдали от покоренных городов». Не то чтобы эта книга была лучше других, не то чтобы Пьер-Ив Франсуа был талантливее других писателей, все критики мира могут писать что хотят, заклеймить его презрением, но эта книга в какой-то момент моей жизни со мной заговорила. Она пробила брешь. Книги опасны, но тогда я этого еще не знала.
Эта книга говорила о том же, о чем говорят все книги, о несбывшихся мечтах, о жизни, не удавшейся из-за слабой воли, о времени, потерянном из-за недостатка смелости, о смирении перед судьбой, о подавленных желаниях, о даре, который надо развивать, о покорных женах следующих своему призванию мужей, о загубленной жизни, о детях, которые связывают по рукам и ногам, об искусстве, о живописи, о литературе как о беспредельной легкости. И я как дурочка в это поверила.
Я вспомнила себя малышкой, рисующей солнышки и бабочек, вспомнила девочкой, сплетающей строчки своих стихов, и потом увидела себя взрослой женщиной, стирающей ваши трусики. Я поверила в другую жизнь.
Я ушла. Ради книги. Да, ради книги можно бросить все.
Это было полгода назад. Я готовилась вытерпеть чудовищные страдания, но мне надо было излить эту боль на бумагу, разродиться этой печалью, прооперировать себя на открытом сердце и рассказать все. Потом я вернулась бы.
Я писала день и ночь, исписывала страницу за страницей. В эти минуты я была счастлива как никогда и несчастна как никогда, боль утоляла боль, она представлялась мне творческой, романтичной, трагической… Дни шли, чернила высыхали, меня настигло одиночество, испугала свобода; однажды утром, перечитав все, что написала, я поняла.
Иллюзия. Кому, кроме меня, могло захотеться читать настолько заурядную прозу? Еще более убогую, чем заурядная реальность, от которой я бежала. Внезапно слова показались мне насекомыми, поедающими остаток моей жизни. Вы были где-то там, смеялись, играли, смотрели какую-то чушь по телевизору, глупее не придумаешь, и я знала, что это и есть жизнь.
Я готова была вернуться, но ваш папа не захотел, и он был прав, я причинила вам слишком много страданий.
И тогда я отправилась еще дальше, на Маркизские острова.
Сможете ли вы когда-нибудь меня простить, любимые мои?
Прощают того, кто становится гением, дети Гогена и Бреля их простили, отцов, бросивших все, иногда прощают. Матерей — никогда.
Теперь я потеряла все. Узница своих химер, вдали от покоренных городов я снова и снова перечитываю эту книгу, до помешательства. Книги опаснее огнестрельного оружия, с ними надо обращаться осторожнее, чем с ядом, писатели — страшные серийные убийцы.
А я — нет. Ваша мама никогда никого не убивала, недостаточно талантлива для этого… Я никого не убивала, и даже вы из-за меня от горя не умирали. Завтра вы меня позабудете.
Поверите ли вы мне, если я поклянусь вам, что ни в чем нет моей вины? Что виновны книги, виновны писатели. Ученики колдунов, неспособные управлять придуманными ими заклинаниями.
Я виновата лишь в том, что захотела на них походить.
Слова разлучили нас, ангелочки мои, я, наверное, худшая из матерей, раз все еще их использую, чтобы попытаться вас отыскать.
Я люблю тебя, Натан, я люблю тебя, Лола.
Ваша бумажная мама
Янн сел на кровать в бунгало «Уа-Хука», чтобы подумать. Прямо на каркас, матрас был сброшен. Вспомнил, что говорила Серван Астин. Из тридцати двух тысяч читательниц, приславших заявку на участие в литературной мастерской на Маркизских островах, только одна была выбрана за ее талант.
Элоиза или Клем?
Все в «Опасном солнце» знали, что Клем мечтала стать писательницей, что она из дома не выходила без ручки и тетради, все собирала в свою океанскую бутылку. Элоиза скорее скрывала это желание за своими пастелями и акварелями, но из этого письма было видно, что и она стремилась к той же цели.
Которая из них — избранница? Которую из них выбрал Пьер-Ив?
А вторая убивала с досады? Поверившая в то, что избрана, и разочарованная?
Янн перечитал письмо Натану и Лоле. Он не был любителем чтения, но эти слова его растрогали. Одно это письмо служило доказательством, что за талант выбрали именно Элоизу, он хотел себя в этом убедить. Янн вспомнил найденное на меаэ завещание Элоизы.
До того, как умру, мне хотелось бы…
Полюбить мужчину, ради которого стоило бы бросить все.
Найти человека, который принимал бы меня такой, какая я есть, и не судил бы.
А еще он знал, что способен так любить — любить, как некоторые женщины способны любить эгоистичных мужчин, он знал, что когда-то любил так Фарейн…
Что любил бы так Элоизу.
Элоиза не могла быть убийцей, нельзя влюбиться в женщину, которая убила твою жену. И снова все указывало на Клем! Другая гипотеза рассыпалась: заговор, устроенный Танаэ, ее дочками, другими маркизцами, этим садовником, прочими островитянами, соединенными одной и той же тайной. Он долго разговаривал с Танаэ про Энату, про Метани Куаки, она все ему объяснила, он ей поверил, он решил ей доверять, скорее ей, чем Клеманс.
Но не совершил ли он тогда самую большую глупость в своей жизни?
Дневник Маймы
Единственный, кого я любила за всю свою жизнь
Я поняла, что скоро умру.
Как все чужие до меня. Хотя я такой и стала, чужой. Так про меня думала Танаэ. Если бы не это, она не сдала бы меня Чарли.
Я ничего не помнила, кроме того, что меня ударили по голове. Когда я пришла в себя, я лежала сзади в пикапе. Меня даже не связали, просто положили на заднее сиденье.
Машину вел Чарли. Он катил в противоположную сторону от деревни, к порту, или аэродрому, или, скорее всего, к круговой развязке, где он вчера скрылся в лесу, там, наверное, и находилось его логово. Запретное место, чтобы приносить там в жертву слишком любопытных девочек, тех, что суются в давние дела, тех, что роются в прошлом насильников-татуировщиков, на старости лет удалившихся на остров. Как Танаэ могла все еще прикрывать его? Потому что и она тоже его боялась?
Пикап скоро должен был проехать мимо тики с цветами, того самого, которому Чарли утром, когда я за ним следила, повесил на шею украденную у мертвой Титины жемчужину.
Я должна была сохранять предельно ясную голову. Представила себе дорогу впереди. Если я правильно рассчитала, оставалось несколько секунд до виража, за которым порт.
Это был мой единственный шанс! Если Чарли сбросит скорость, открою дверь и выскочу, решила я. Листья банана смягчили бы падение.
Выждала еще немного, чтобы пикап оказался ближе к виражу.
Я угадала, Чарли переключился на другую передачу.
Вот сейчас!
Чарли посмотрел на меня в зеркало заднего вида так, будто прочитал мои мысли.
Пора!
Я была уверена, что Чарли сейчас прибавит скорость… Ничего не поделаешь, другого случая у меня не будет! Я наклонилась вперед и схватилась за ручку на двери, готовая распахнуть ее и выскочить.
Еще мгновение — и все лопнуло. Чарли сделал совсем не то, к чему я приготовилась, он выпрямился на сиденье и нажал на тормоз. Я с размаху врезалась лбом в спинку пассажирского кресла, а пикап, проехавшись юзом, замер среди корней фисташковых деревьев на обочине.
— Ничего страшного, — заметил Чарли, — ты твердолобая!
Так он еще к тому же юморист?
Мне дважды врезали по башке за какие-то десять минут! Я не стала тратить время на то, чтобы ощупать голову. Ты правильно понял, Чарли, голова у меня крепкая и ноги — тоже! Открыла дверь и кинулась на дорогу.
Но я не успела и шагу ступить — меня схватили за руку.
Старый маркизец с ошеломительным проворством выскочил из машины и поймал меня. Он думал, меня схватить так же легко, как сорвать цветок тиаре? Я отбивалась, царапалась и кусалась!
— Майма, успокойся.
Ага, как же!
Я вырывалась, вопя:
