Мишель Бюсси – Под опасным солнцем (страница 53)
Одна в платье, другая в шортах.
Женственная и похожая на мальчишку.
Депрессивная и экспансивная.
Обе, можно сказать, красивые…
Обе выжившие.
Может быть, всех остальных устранили только ради этого, ради того, чтобы столкнуть нас между собой?
У каждой — свой тики, у каждой — своя мана, и последняя пара еще не распределена.
Мана таланта… и мана смерти.
Я откладываю книгу, и рука сама тянется потеребить четки из красных зерен у меня на шее.
Которая мана — моя, которая — ее?
Если, как я думаю, Пьер-Ив Франсуа поставил тики для каждой из нас, значит, он считал, что одна из нас талантлива, только одна… А другой достанутся только разочарование, зависть и безвестность.
Завистница и убийца? И талантливая будет устранена?
И тогда у этого уравнения может быть только одно решение?
Нет, и я — доказательство тому, я ни то ни другое.
Я не завистлива и не талантлива.
Снова смотрю на два наших тела рядом, сближенные, соединенные чудом перспективы зеркала.
Существует ли другое решение у этого уравнения?
Может ли быть, что обе мы невиновны?
Кто же тогда убивает?
Из-за закрытой двери кухни снова доносится шум, но ни единого крика. Я урезониваю себя, я не добавлю Танаэ к списку подозреваемых.
Кто же тогда убивает?
Мне в голову приходит одно-единственное имя — имя того, кто с самого начала держит в руках это расследование, дергает за ниточки, того, кто попытался меня обольстить, всех нас обольстить, того, кто с самого начала и не думает соблюдать правила, которые нам тем не менее навязал.
Янн.
Янн
Янн не сообразил взять у Танаэ ключи. Несколько минут постоял перед дверью бунгало «Уа-Хука», изучая просвет между коньком и крышей из листьев пандануса, узкую щель, в которую удавалось проскользнуть Майме.
Он улыбнулся. Его метр восемьдесят и восемьдесят килограммов туда не втиснуть.
Ничего не поделаешь. Он поглядел на бухту Предателей, на скалу Ханаке, на гору Теметиу и решительно пнул дверь. Она сдалась с первого раза. Бамбуковые планки, из которых была собрана хрупкая преграда, не выдержали удара и повисли длинными волокнами. Ему представилась странная картинка — волк врывается в соломенный домик трех поросят, воспользовавшись его непрочностью. И их простодушием.
Он вошел в комнату. У него не было больше времени хитрить, продвигаться вперед, маскируясь, искать сообщников, опасаясь, как бы не вмешался кто-то другой, не взялся бы расследовать это дело. Он должен был действовать как можно быстрее.
Покончить со всем этим.
Постояв в нерешительности между бунгало Клеманс и Элоизы, он решил начать со второго. Он пытался отогнать все лишние мысли, но каждый предмет в этой комнате, каждый запах, каждая сандаловая вазочка с букетом, собранным вокруг «Опасного солнца», навязчиво возвращали ему облик Элоизы: цветы в ее волосах-лианах и на ее платьях, подчеркивавших тонкую талию и тесно облегавших грудь, нежная веточка, печальная и бесплодная, слишком слабая, никакого плода ей не выдержать.
Ничего другого ему не оставалось. Капитан подошел к кровати, сдернул постель, скатал ее комом на полу, перевернул матрас. Ничего! Подошел к шкафу; платья, купальники, юбки, блузки, белье разлетелись по комнате. Последними медленно опустились парео, окутав картину разорения цветным покровом. Ничего! Ванная. Кремы, духи, тушь для ресниц посыпались в раковину. Жандарм вытряхнул все из косметички, но и на этот раз не нашел того, что искал.
Быстрым шагом вернулся в комнату, схватил с прикроватного столика единственную книгу, «Вдали от покоренных городов», пролистал страницы так стремительно, что казалось, будто книга вот-вот взлетит, но вместо этого она приземлилась на перевернутый матрас. Из нее выскользнула фотография — двое аккуратно одетых и причесанных детей, примерно шести и восьми лет, на обороте одиннадцать слов.
Он должен был найти что-то еще. Элоиза не могла не оставить в бунгало другой улики.
Когда любят, когда так любят, одной фотографией не ограничиваются.
Моя бутылка в океане
Глава 24
Дверь кухни открывается. Я жду, что появится Майма, начинаю надеяться, что она радостно закричит: «Ты куда подевался, мой капитан? Клем, мне надо с тобой поговорить!»
Глаз не свожу с открытой двери.
Появляется только Танаэ. Лицо замкнутое. С тех пор как поселилась в «Опасном солнце», я неизменно вижу Танаэ хлопочущей, деятельной, эта женщина из тех, что гребут быстрее потока жизни, чтобы их не унесло течением, всегда с тряпкой в руке, с щеткой, на губах улыбка, наготове слово для каждого, такая женщина написала бы:
Мне незнакома Танаэ, вставшая сейчас перед нами. За спиной у нее стоят По и Моана. Безмолвные, будто застывшие.
— Мы уходим, — только и произносит хозяйка гостиницы.
Я не ослышалась?
— Мы уходим, — повторяет Танаэ. — Мы приготовили на кухне все, что надо. Вы знаете, где взять стаканы, приборы и тарелки. Вы справитесь.
Где Майма?
Танаэ едва заметно кивает По и Моане, и те следом за ней идут к выходу. Лицо хозяйки «Опасного солнца» окончательно каменеет. Мана гнева, унаследованная от тридцати поколений воительниц.
— Я уведу своих девочек в безопасное место, здесь уже хватает смертей. Только вы две и остались. Можете поубивать друг дружку, если вам угодно. У вас есть три часа, на этот раз капитан не соврал, он в самом деле вызвал полицию с Таити.
Где Майма?
Танаэ открывает дверь, пропускает вперед По и Моану, выходит сама, дверь за собой не закрывает. Свет врывается в комнату стремительно, будто солнце проспало и теперь исправляет свою оплошность. Слепящее. Яростное.
Последние слова Танаэ звучат у меня в голове.
Прищурившись, смотрю в зеркало. Только мы две и остались. Одна напротив другой. Рядом.
Я так стискиваю свое ожерелье из красных зерен, что начинаю задыхаться.
Янн
Янн продолжал разорять бунгало Элоизы, «Уа-Хука», ни в чем себе не отказывая. Он открывал дверцы, вытаскивал ящики и вываливал все, что в них лежало.
Он только об одном и думал неотступно.
Он должен защитить Элоизу. Чем дольше он обшаривал карманы всей одежды, просматривал все страницы альбома для рисования, тем больше убеждался, что только ее ему и осталось спасти.
Потому что других он защитить не сумел. Даже свою жену.
У него перед глазами было распростертое на меаэ тело Фарейн, застреленной прямо в сердце. В ушах снова и снова звучали ее последние слова.
Он спешил как мог. Но недостаточно, недостаточно.
Потому что он уже недостаточно любил ее для того, чтобы спасти?
Он все сделал наоборот. Сначала надо было позаботиться о Фарейн, а потом, только после этого сказать ей, что все кончено. Как покинуть того, кто уже ушел? Как признаться, что ничего не осталось от чувства к тому, кого больше нет в живых?
Капитан еще долго обыскивал комнату, листал книги и альбомы, выворачивал наизнанку одежду. Он собрал достаточно улик, чтобы доказать виновность Клеманс, полицейские, как только приедут, сделают тот же вывод, что и он. А он должен был доказать, что та обошлась без сообщников, что Элоизу упрекнуть не в чем. Он должен был проникнуть в ее тайну.
Письмо нашлось во внутреннем кармане чемодана, за распоротым швом. Ему пришлось несколько раз там пошарить, прежде чем он нащупал бумагу и, осторожно зажав между указательным и средним пальцами, вытянул наружу длинное письмо, вложенное в белый конверт.