Мирьям Кохави – Ты пришёл слишком поздно. Или вовремя? (страница 3)

На следующий день я проснулась рано. Слишком рано – даже для деревни, где жизнь начинается с первыми петухами. За окном серел рассвет, влажный и холодный. С крыши мерно капало, отбивая свой собственный, неторопливый ритм. Где-то вдалеке, на краю деревни, натужно булькал трактор, будто прочищая горло перед рабочим днём.

Я лежала, уставившись в потолок с его трещинками, похожими на речную карту, и вдруг поняла: тишина здесь – не как в городе. Она совершенно другая. В городской квартире тишина – это когда плотно закрыты окна, когда выключены все приборы. Это искусственная, хрупкая тишина, которую в любой момент может прорезать вой сирены или крик соседей. Здесь же тишина была живой, глубокой. Она состояла из скрипа старого дома, шелеста ветра в ветвях, далёкого лая собаки. И я поняла, что в городе тишина – это когда закрыты окна. А здесь – когда закрыта душа.

На кухне было прохладно, пахло сыростью и вчерашней гарью от печки. Я включила старую электрическую плиту, поставила чайник. Плечо, намазанное мазью Ильи, ныло, но уже не острой, а тупой, терпимой болью. На полке стояли молчаливые свидетели маминой жизни: банки с засахаренным вареньем, на которых выцвели этикетки, чай в старой жестяной коробке с изображением индийской женщины и пыльные кружки с отбитыми краями.

Я сделала себе чай. Без сахара, без смысла. Просто горячая, горьковатая вода. Села у окна, обхватив чашку ладонями.

Снаружи просыпалась деревня. Это было похоже на неспешный, хорошо отрепетированный спектакль. Мужчина в высоких резиновых сапогах и телогрейке протащил мимо моего забора две звенящие канистры. Соседка через дорогу, дородная бабушка в розовом халате, накинутом на ночную рубашку, гоняла кур, размахивая веником и выкрикивая что-то им вслед. Дым из трубы соседнего дома лениво тянулся вверх, в серое небо.

Я в этом не участвовала. Я наблюдала – как будто смотрела фильм про чужую, простую и понятную жизнь.

После завтрака, состоявшего из чая и куска вчерашнего хлеба, я решила сходить в местный магазин. До него – метров пятьсот, по разбитой, грязной дороге. Я надела мамино старое пальто, натянула шапку, сунула в карман помятые купюры. Дождя уже не было, но воздух был влажным, и под ногами чавкала земля.

Магазин, или «сельпо», как его называли местные, оказался маленьким, душным помещением, где смешались запахи свежего хлеба, сырости, хозяйственного мыла и чего-то неуловимо-советского. Продавщица, женщина лет сорока с усталым, но внимательным взглядом, кивнула мне, едва я вошла.

– Здравствуйте. Вы – Анна?

– Да, – удивилась я.

– Дочка Михайловой? – продолжила она.

– Да.

Она снова кивнула. В этом кивке было всё: и сочувствие, и любопытство, и признание меня «своей», хоть и пришлой.

– Что нужно? Хлеб сегодня свежий.

Я взяла буханку хлеба, пачку макарон, банку растворимого кофе. И почему-то, сама не зная зачем, рука потянулась к яркой коробке шоколадных конфет. Как в детстве, когда конфета была наградой за хорошее поведение. Потом подумала: кому они мне? Для кого?

На выходе, толкнув скрипучую дверь, я столкнулась с кем-то плечом.

– Ой, простите…

– Да это вы простите. – Знакомый спокойный голос.

Илья. Тот самый. В тёмной куртке, с буханкой хлеба в одной руке и пучком сочного зелёного лука – в другой.

– Опять вы, – сказала я, и на губах появилась тень улыбки.

– А вы думали – деревня большая? У нас тут два маршрута: магазин – работа.

– И фельдшер между ними, – добавила я.

– Именно, – он взглянул на меня чуть внимательнее, потом на коробку в моей сумке. – А вы конфеты купили. К празднику?

– К какому? – растерялась я.

– Ну… просто так? Для настроения?

Я не знала, что ответить. Что я купила их от одиночества? От тоски по маленьким радостям? Я просто кивнула.

– Если вдруг захочется попить чаю с кем-то – я живу за ФАПом. Дом с зелёными ставнями.

Он сказал это легко, не приглашая и не настаивая. Просто констатировал факт.

– Спасибо. Я подумаю.

– Подумайте, – повторил он. – Тишина – хороша. Но не каждый день.

Я вернулась домой. Села прямо на холодные ступеньки крыльца. Развернула шуршащую обёртку коробки конфет. Взяла одну – круглую, в тёмном шоколаде, с вишнёвым вареньем внутри.

Глупо, но когда я её съела, я чуть не расплакалась. Не от вкуса – от самого этого жеста. От того, что я так давно не делала ничего «для себя». Обычно всё было – для детей. Для мужа. Для школы. Для родителей. Для кого угодно. Я была функцией, которая обеспечивает быт и комфорт других.

А тут – вишнёвая конфета. Горько-сладкая. Тёплая от солнца, пробившегося сквозь тучи. Сама себе.

Вечером я зажгла старую настольную лампу, накинула на плечи мамин шерстяной платок и села с блокнотом.

Я написала:

«Удивительно. Никого нет – и всё же кто-то рядом. Иногда кажется, что даже чай в одиночестве – не совсем одиночество. Если кто-то знает, что ты пьёшь его с конфетой.»

Плечо болело меньше. Сердце – всё ещё молчало. Но уже не стучало глухо в стенку, пытаясь выбраться наружу. Оно просто билось. Ровно. И это уже было немало.

Глава 5. Разговор у реки

В тот день я проснулась поздно. Без чувства вины, без планов на день, без списка дел в голове. Просто открыла глаза и почувствовала, что за окном – утро. Ни хорошее, ни плохое. Просто – утро. А значит, я ещё здесь.

В доме было прохладно и тихо. Кофе, купленный накануне, закончился. Конфеты тоже. Я накинула на плечи мамин платок, взяла старую плетёную корзинку – просто так, для вида, – и пошла к реке. Мама часто туда ходила «подышать». Наверное, втайне надеялась, что быстрая вода унесёт с собой часть её тревог или скажет что-то важное. Сегодня я решила попробовать последовать её примеру.

Дорожка к реке заросла крапивой и лопухами. Старая верба склонилась так низко, что её ветви касались воды, будто шепча ей что-то. Трава была ещё влажной и холодной от ночной росы. Я спустилась по скользкому глинистому склону – и вдруг замерла.

Он сидел на большом, обросшем мхом валуне, спиной ко мне.

Илья.

Рядом с ним на траве лежал небольшой рюкзак, открытая книга в потрёпанной обложке и старый металлический термос. Он не заметил меня. Он просто сидел, глядя на тёмную, быструю воду. В его позе, в том, как он обхватил руками колени, было что-то почти детское, беззащитное. Как будто он ждал кого-то, кто пообещал прийти, но всё ещё не пришёл.

Я уже хотела тихо развернуться и уйти, чтобы не нарушать его уединения. Но он, словно почувствовав моё присутствие, медленно повернул голову и улыбнулся. Будто знал, что я здесь.

– Доброе утро, Анна.

– Доброе, – ответила я, немного смутившись. – Вы часто тут бываете?

– Когда не спится. Или когда душно. Внутри, – он похлопал ладонью по камню рядом с собой. – Присаживайтесь. Здесь удобно. И не бойтесь – молчать я умею.

Я села. Камень был прохладным, но от его присутствия рядом исходило какое-то спокойное тепло. Мы молчали. Минуту. Две. Слушали, как плещется вода о берег, как где-то в камышах деловито чирикают невидимые птицы, как шелестит ветер в ветвях вербы. Это была не неловкая пауза, а полноценный разговор без слов.

– Я любил сюда приходить, когда с женой ссорились, – вдруг сказал он, не поворачивая головы, продолжая смотреть на реку.

Я чуть напряглась, не зная, как реагировать. Но он продолжил так же спокойно, будто говорил о погоде.

– Она была огонь. Яркая, быстрая, всё в её руках горело. А я – вода. Тихий, медленный. Иногда, когда мы ссорились, вода закипала. Иногда – огонь почти гас. А тут, у реки, всегда всё ровно. Она течёт и течёт, и ей всё равно, что там у тебя внутри.

Я молчала. В такие моменты не хочется говорить банальное «мне жаль». Просто хочется быть рядом и слушать.

Он открутил крышку термоса, налил в неё дымящийся напиток и протянул мне.

– Чай. С мятой. Без заварки, зато честный.

Я взяла металлическую кружку-крышку. Она была горячей. Чай оказался простым и очень вкусным.

– Вы всегда такой? – спросила я, сделав глоток.

– Какой?

– Тихий. Прямой.

Он усмехнулся.

– Когда-то был другим. Шумным, резким. Пытался всем всё доказать. Жизнь пообтесала. Потеря – лучший наждак. Она стирает всё лишнее, наносное.

– Потеря… – эхом повторила я.

– Вы ведь тоже кого-то потеряли? – он посмотрел на меня – внимательно, но без жалости.

Я кивнула.

– Маму. Недавно.