Мирьям Кохави – Ты пришёл слишком поздно. Или вовремя? (страница 2)
– Живите тихо. Тихо – лучше, чем громко. Громкое – всегда боль.
К вечеру я разожгла печку. Дрова были сырые, огонь не хотел брать, пахло гарью. Я открыла окно, закуталась в мамин платок и села на табурет у двери. Ноги замёрзли. Внутри – тоже холодно.
Иногда одиночество – это не отсутствие людей. А когда даже внутри себя никого не осталось.
Я пошла спать рано. Прямо в одежде. На диван, где когда-то мама читала молитвы. Долго ворочалась, а потом уснула – резко, как будто упала в темноту.
Сон был странным.
Я стояла в этом же доме. Только он был светлым, живым. В окне – солнце, за дверью – чьи-то шаги. В углу – мама, улыбается.
– Ты всё ещё здесь? – спрашиваю.
– А ты? – отвечает она. – Ты же хотела уйти.
– Уйти куда?
– В жизнь, Аннушка. В настоящую жизнь.
Я проснулась внезапно. За окном светало. Серое, холодное утро стучало по стеклу.
На кухне тикали часы.
Дом молчал. Но мне показалось – тишина стала чуть мягче.
Глава 3. Он просто фельдшер
С самого утра лил дождь – не настоящий, с грозой и шквальным ветром, а противный, моросящий. Мелкий, как бисер. Он не стучал по крыше, а шуршал, будто небо не решилось заплакать по-настоящему и тихо капало себе в платок. Воздух был влажным и пах мокрой землёй и прелыми листьями.
Я не успела даже вскипятить чайник, как услышала хруст. Странный, сухой, будто кто-то наступил на гнилую доску. Я пошла на веранду, где пахло сыростью и старым деревом. И тут полка над входной дверью, на которой мама зачем-то держала массивную старую люстру с хрустальными висюльками, с громким треском обвалилась.
Полетела и пыльная люстра, и ржавые крючки, и какая-то сетка с пожелтевшими деревянными прищепками. Всё это рухнуло мне под ноги, подняв облако пыли. Я, естественно, споткнулась, инстинктивно попыталась ухватиться за дверной косяк, но рука соскользнула, и я с глухим шлепком села на холодный дощатый пол, успев больно удариться плечом о стену.
Несколько секунд я просто сидела в оцепенении, глядя на осколки хрусталя и пыльные прищепки, разбросанные по полу.
Первой мыслью было: «Ну вот. Началось. Дом решил меня выжить».
Второй, более панической: «А если я что-то сломала?»
Плечо пронзила острая, пульсирующая боль. Дождь за окном усилился, его шуршание превратилось в монотонный шум. Телефон, как назло, остался в комнате на столе. И в этот момент, сидя на полу в окружении обломков прошлого, я вспомнила, что мама всегда держала в прихожей на гвоздике бумажный список: «Экстренные телефоны».
Кое-как поднявшись, придерживая раненую руку, я нашла его – липкий от времени, выцветший листок из школьной тетради, исписанный маминым аккуратным почерком. «Пожарная», «Газовая служба»… и в самом низу:
Фельдшер – Илья.
Номер: 8-9…
Я набрала номер. Руки дрожали.
Ответил он на удивление быстро, голос был молодой, спокойный, с лёгкой хрипотцой.
– Да, слушаю.
– Это… здравствуйте. Я… в доме Михайловой. Анны Аркадьевны. Это вы… Илья?
– Да. С вами всё в порядке? – в голосе не было ни удивления, ни лишних вопросов.
– Упала. Немного плечо болит.
– Я через десять минут буду. Не двигайтесь особо.
Он действительно пришёл через десять минут. Я увидела его через окно – высокий, в промокшей чёрной ветровке и вельветовых штанах, он шёл по размытой дорожке уверенно, не обращая внимания на дождь. Волосы тёмные, слегка растрёпанные ветром. В руках – потрёпанная сумка фельдшера. На лице – спокойная сосредоточенность, никаких лишних эмоций.
Он вошёл, не стряхивая капли с одежды, будто это было для него привычным делом.
– Вы Анна?
– Да. Дочка… Михайловой.
– Сочувствую, – сказал он просто, без заученных фраз. – Я к ней пару раз приходил в последние месяцы. Умная была. Строгая.
– Очень, – подтвердила я.
Он присел на корточки рядом со мной, даже не спросив разрешения, и уверенно, но бережно взял меня за локоть.
– Можно? Я только гляну.
– Конечно.
Пальцы у него были тёплые, а движения – деловые, выверенные. Он аккуратно прощупал плечо, ключицу. Я поморщилась от боли.
– Не сломано, – заключил он. – Мышцы, может быть, потянули. Синяк будет знатный. Я сейчас намажу – согревающей.
Он достал из своей сумки тюбик с мазью, быстро, без суеты. Запах был резкий, камфорный. Он нанёс мазь лёгкими, втирающими движениями. Я поморщилась – жгло.
– Потерпите, – сказал он. – Скоро отпустит.
Он бросил взгляд на беспорядок на полу.
– У вас тут бардак. Простите. Я про люстру.
– Это мама повесила сто лет назад. Говорила, «на дачу сойдёт». Я не трогала.
– Может, помочь вам немного разобрать дом? А то, судя по этим полкам, тут ещё не одна может упасть. Тут всё на честном слове держится.
– Я справлюсь, – ответила я, может, чуть резче, чем хотела.
– Плечо говорит, что – не совсем, – он поднял на меня глаза и впервые улыбнулся. Улыбка была негромкой, неигривой, просто человеческой. Такой, от которой становится немного теплее внутри.
– Я здесь местный. Почти. Женился когда-то – переехал. Потом… остался.
Он не стал продолжать, и я не спросила. В его недосказанности не было тайны, скорее – усталость от старой истории.
– Вот, – он протянул мне упаковку с мазью. – На ночь ещё намажьте. Через пару дней должно пройти.
Я кивнула, принимая тюбик.
Он встал, отряхивая колени.
– Если что, звоните. Номер знаете. Я не только фельдшер. Иногда крышу чиню, дрова колю. Работа здесь… ну, сами знаете. Какая есть.
– Спасибо.
– Не за что. Рад был познакомиться. Анна?
Он произнёс моё имя так, будто спрашивал разрешения обращаться по имени.
Я немного смягчилась, впервые за день почувствовав не только боль и одиночество.
– Можно.
Он кивнул и ушёл. Его шаги по дорожке – лёгкие, уверенные – быстро затихли в шуме дождя.
Я стояла у окна и смотрела, как его фигура растворяется в серой пелене, не открывая зонта. Простой человек. Без намёков, без фраз с подтекстом. Просто пришёл, сделал свою работу и ушёл.
И всё же, когда я вернулась в комнату и снова села на диван, прислушиваясь к своему телу, я поняла две вещи. Плечо болело меньше. И стало как будто не так одиноко.