Мирьям Кохави – Ты пришёл слишком поздно. Или вовремя? (страница 4)

– И мужа? – его вопрос не прозвучал бестактно. Он был простым и естественным.

– Муж ушёл. Сам. Сказал, ему стало тесно со мной.

– А вам?

– Мне… тоже, – это признание вырвалось само собой. – Но я не знала этого тогда. Думала, тесно – только ему.

Он не сказал ничего. Просто смотрел на реку. И я тоже. И было странное ощущение, будто мы держим в ладонях одну и ту же невидимую чашу с нашими потерями. Каждый – со своей стороны.

– Вы много читаете? – спросила я, чтобы сменить тему.

– Очень. Библиотека – мой второй дом. У меня там все книги наперечёт. А вы?

– Я преподавала литературу. Почти двадцать лет. А потом…

– Потом уехали туда, где больше воздуха? – он снова угадал.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время – искренне.

– Я просто устала от голосов. От чужих мнений. От вечного «как надо». От того, что всегда нужно быть «нормальной».

– А тут вы кто?

Я задумалась. И правда, кто я здесь? Не учительница, не жена, не дочь, которая должна заботиться.

– Наверное, я только учусь быть собой.

Он кивнул, как будто это был самый очевидный ответ в мире.

– Хорошее место для этого. Тут даже деревья не судят. А люди… Ну, не все шумные. Есть тихие. Я, например.

Мы посидели ещё немного. Чай в кружке закончился. Солнце поднялось выше, и река заблестела.

– Я пойду, – он поднялся. – Пациенты ждут. Кому укол, кому давление померить.

– Спасибо за чай.

– Спасибо за молчание.

Он пошёл вверх по тропинке, не оглядываясь. Я смотрела ему вслед – на его прямую, спокойную спину, на его неторопливые, уверенные шаги. Не влюблённо, не глупо. Просто… с каким-то новым, тихим чувством внутри.

Когда я вернулась домой, плечо болело меньше. И тишина в доме казалась уже не враждебной, а просто глубокой. Как вода в той реке.

На ночь я записала в свой блокнот:

«Сегодня впервые за долгое время я не чувствовала себя чужой. Даже в своём собственном молчании. Как будто кто-то разрешил мне просто быть».

Глава 6. Звонок

Телефон зазвонил в полдень, когда солнце на мгновение пробилось сквозь облака и бросило на кухонный пол бледный квадрат света. Звонок был резким, вибрирующим, будто хотел вырвать из зыбкой тишины дома что-то важное.

Я стояла на кухне, мыла единственную кружку, оставшуюся после утреннего чая. Руки были в тёплой мыльной пене, но я всё равно бросилась к аппарату, как будто от этого звонка зависела жизнь. Зависела, наверное. Старая жизнь хватала меня за подол, не желая отпускать.

На экране – «Лера».

Сердце сделало глухой, тяжёлый кульбит. Я вдохнула, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли. Нажала «Ответить».

– Мам?

– Да. Привет.

– Наконец-то. Я тебе вчера писала. Целых три сообщения.

– Извини, не видела.

– У тебя там что, связь плохая? Или ты просто телефон не берёшь?

Я не знала, что ответить. Связь была. Просто я… не всегда хотела её. Телефон лежал на подоконнике экраном вниз. Как спящий зверь, которого боишься разбудить.

– Как ты? – спросила я, чтобы сменить тему.

– Нормально, – её «нормально» прозвучало, как приговор. – С Артёмом возимся с уроками по математике, он ничего не понимает. У Машки зуб режется, всю ночь не спит. У меня уже спина болит, голова раскалывается.

Я слушала этот привычный перечень забот, и мне казалось, я чувствую их на себе – тяжесть, раздражение, бесконечную усталость.

– Держись, – выдохнула я.

– А ты? – голос стал холодным, как натянутый провод. – Как ты там вообще? Одна, в деревне, в этом доме. Ужас. Я вчера на карте смотрела – там даже магазина нормального нет.

– Мне здесь… спокойно.

Слово вышло тихим, почти неуверенным, но это была правда. Впервые за много лет я чувствовала покой.

– Мам, тебе пятьдесят два. Какое «спокойно»? – в её голосе зазвенел металл. – Ты живая. Ну, должна быть. А не сидеть в глуши, как отшельница.

Я сжала пальцами шершавый край старого стола. Дерево было холодным и твёрдым.

– Я просто устала, Лер. Мне нужно было куда-то деться. Не для того, чтобы умереть. Чтобы наконец-то… почувствовать себя.

– А нас ты почувствовать не хочешь?

Эта фраза – как удар под дых. Воздух вышел из лёгких со свистом. Она ударила точно, зная, куда целиться. В самое больное, в самое уязвимое – в моё материнское чувство вины.

– Я всю жизнь вас чувствовала. Жила вами. Вашими заботами. Школой, кружками, мужем, ужином, больничным, родителями… Я была как вокзал, через который шли поезда чужих жизней. А теперь я хочу хоть немного побыть собой.

– То есть теперь ты «собой», а мы – вон? Так это называется?

– Лера…

– Папа, кстати, просил передать, что он один, – бросила она с ядовитой небрежностью. – Если вдруг тебе «хочется почувствовать себя» с кем-то. Мы все очень «рады» за тебя, мам. Отдохни там.

– Я не просила, чтобы вы радовались. Я просила, чтобы вы просто… оставили меня в покое.

Она отключилась.

Без «пока». Без даже формального прощания. Просто короткие гудки в трубке, как отбойный молоток по сердцу.

Я долго сидела. Неподвижно. Глядела на кружку с остатками серой пены. Слушала, как тикают на стене старые часы – тик-так, тик-так, отмеряя минуты моей новой, непонятной жизни.

Потом встала. Медленно, как старуха. Пошла в комнату. Нашла старую деревянную рамку с фотографией – я, Лера, сын. Им тогда было лет по шесть. Мы все улыбаемся. Солнце, песочница, мои руки в муке от пирога, который мы пекли в тот день. Счастливая картинка. Фасад. Я не помнила, о чём мы с мужем ругались за час до этого снимка. Но я точно помнила, что ругались.

Я взяла фотографию и поставила лицом к стене. Не выбросила. Просто – не хотела, чтобы эти улыбающиеся призраки смотрели на меня с укором.

Вечером заварила ромашковый чай. Плечо снова ныло. Внутри – как будто кто-то царапал изнутри ложкой по стеклу. Не больно, но звонко и мучительно. На сердце – пустота и звенящая, бессильная злость. На неё. На себя.

За что? За то, что посмела уйти. За то, что посмела нарушить негласный договор: мать должна быть всегда. Всегда доступна, всегда готова, всегда – функция. За то, что хотела хоть один день – быть не «мамой», не «бывшей женой», не «училкой». Просто женщиной.

Я легла поздно, даже не раздеваясь. Долго ворочалась на диване. Слушала, как дождь барабанит по старой железной крыше. Вспоминала голос Леры. Голос, в котором когда-то было столько доверия, а теперь – только укор и лёд.

Перед сном, уже в полудрёме, я достала блокнот и в темноте, почти наощупь, написала:

«Может быть, я и правда плохая мать. Может быть, хорошая мать – это та, которая никогда не уезжает и не устаёт. Но тогда – какая я женщина? Где она, та, которую когда-то кто-то любил – не за ужин, не за чистоту, а просто за неё?»

Сон

Я уснула не сразу, но крепко – как будто не я выбрала сон, а он выбрал меня, затянув в свою вязкую, серую воронку.

Во сне я была в городе. На своей старой кухне. Та самая двухкомнатная квартира, которую мы когда-то с мужем купили в кредит. Обои выцветшие, микроволновка монотонно гудит, за окном – серый двор и детская площадка, где никто давно не играл.