И трон твой пусть троном нам будет обоим,
И будем мы двое в величье одном.
И спросят народы: о, кто это, дивная ликом,
Что делит и власть, и сиянье царя?
И скажут народы в восторге великом:
Пред солнцем зажглась золотая заря.
Мы слуг изберем из жрецов просветленных,
Нам будут петь гимны, курить фимиам,
И слава о нас пролетит по волнам.
И тьмы чужеземцев из мест отдаленных
Придут и смиренно поклонятся нам.
О солнце Востока!
На духом смятенную свет твой пролей.
К тебе я спешу издалека,
Несу тебе нард и елей.
Бесценных несу я тебе благовоний,
Алоэ и смирну, аир и шафран,
И ветви душистых лавзоний,
Усладу полуденных стран.
Но лучший мой дар – это дар сокровенный,
Расцветший, как лотос, в прохладной тиши, –
Блаженство любви совершенной,
Сокровище девственно-чистой души.
Да минут навеки мои испытанья,
Возлюбленный мой!
Прими утомленную в долгом скитанье,
В разлуке земной.
Прими ее с миром, о солнце Востока,
И радостным взором приветствуй ее.
Далеко, далеко
Да будет прославлено имя твое!
(Темнеет. Сумерки. Царица подходит к камню и видит спящего Гиацинта).
Что вижу я? Красивый, бледный мальчик…
Он крепко спит, и кудри золотые
Рассыпались на золотом песке.
Проснись, проснись, дитя!
ГИАЦИНТ (просыпаясь)
О чудный сон!
Мне грезилось, что по небу катилась
Лучистая и яркая звезда;
Я протянул к ней жадные объятья,
И женщиной она очнулась в них.
Не ты ль со мной, воздушное виденье,
Окутанное в призрачный покров?
Да, это ты?
БАЛЬКИС:
О нет, мой мальчик милый,
Я не из тех, минутных жалких звезд,
Что падают в объятия ребенка,
Уснувшего в мечтаньях о любви.
Я – та звезда, что светит неизменно,
Всегда чиста, незыблемо спокойна,
Как первой ночью от созданья мира,
Зажженная над вечностью немой.
Я – та звезда, которая, быть может,
Сама сгорит в огне своих лучей,
Но не падет в объятия ребенка,
Уснувшего в мечтаньях о любви.
ГИАЦИНТ:
То был лишь сон.
БАЛЬКИС:
Во сне иль наяву –
Не все ль равно? Действительность и сны –
Не звенья ли одной великой цепи,
Невидимой, что называют жизнью? 
