Подняла задумчивые очи,
Смотрит – видит: из-за синя моря
За лучом к ней вольный сокол мчится.
Быстро-быстро по златому следу
Он впорхнул в царевнино окошко
И промолвил говором понятным:
«Не пугайся, милая Светлана!
Я не птица, я не сокол вольный,
Я царевич славный и могучий,
Я царю над Югом и Востоком,
И зовуся принцем Измаилом».
Был сынок у мачехи-царицы
Как верблюд, рожден с двумя горбами.
День и ночь – с безделья иль со скуки –
Он ходил вкруг терема Светланы.
Раз поутру к матери родимой
Сын-горбун стучится спозаранку:
«Выйди, выйди, матушка-царица,
Встань с постели, свет мой, потрудися!
Не с пустым пришел к тебе я делом,
С доброй вестью о царевой дочке,
О твоей заботе неустанной,
О моей сестрице богоданной».
Вышла мать и двери отворила:
«Что тебе, мое родное чадо?
Отчего ты, неслух, колобродишь!
Ни заря, ни свет меня тревожишь?»
«Ты слыхала ль, матушка-царица,
Чтобы птицы в терема влетали,
Человечьим голосом шептали?
Ты слыхала ль, матушка, чтоб птицы
Пояса шелковые теряли,
Чтобы перстни птицы оставляли
С дорогим каменьем самоцветным?»
Взбеленилась грозная царица:
«Не люблю, когда шныряют птицы –
И суются всюду, где не надо,
И несутся там, где их не просят.
Ты возьми-ка лук свой золоченый,
Приготовь серебряные стрелы,
И чтоб я об этой мерзкой птице
От сегодня больше не слыхала».
Тихий сумрак в тереме высоком,
Только светит звездочка Светланы,
Кроткими лучами озаряет
Два прекрасных и блаженных лика.
«Поздно, поздно, – слышен чей-то шепот,
Скоро из-за леса солнце встанет,
Темной ночи в тереме не станет».
«Милый друг, – в ответ ему лепечет
Как ручей, царевнин голос нежный. –
Там, за далью синей, за морями,
Не забудь покинутой Светланы,
За тобой любовь моя повсюду
Полетит голубкой белогрудой,
От напастей, от напрасной смерти
Оградит широкими крылами».
Обернулся птицей королевич,
Порх в окно – взлетел – не тут-то было.
Загудела тетива, заныла,
Заалели перья теплой кровью…
Застонал от боли ясный сокол
И воскликнул громко, улетая:
«Ты меня, Светлана, обманула,
Звонкую стрелу в меня вонзила,
