Мирослава Верескова – Ирония судьбы для зумеров (страница 5)

Громкое, отчаянное урчание, которое издал ее собственный желудок. Звук был таким громким и неприличным в этой звенящей тишине, что казалось, будто в лифте проснулся третий пассажир – голодный и очень недовольный медведь.

Кровь бросилась ей в лицо. Она почувствовала, как горят щеки, уши, шея. Она, Алина Воронцова, чье тело было выдрессированным, подчиненным разуму механизмом, была предана самым низменным образом. Собственным кишечником.

Кирилл смотрел на нее секунду, потом его губы дрогнули, и он разразился смехом. Не злым, не издевательским. А искренним, громким, заразительным. Он хохотал, запрокинув голову, и от этого смеха, казалось, вибрировали стены лифта.

– Прости… прости, не могу, – выговорил он, вытирая выступившую слезу. – Линкор «Алина Андреевна» подает сигнал SOS. Требует дозаправки.

Она хотела его убить. Испепелить взглядом. Но вместо этого просто стояла, заливаясь краской, и желала провалиться сквозь пол этой чертовой кабины.

Он, отсмеявшись, вдруг посерьезнел. Порылся в своем необъятном мешке, шурша пенопластом, и извлек оттуда… слегка помятый батончик «Сникерс». Он протянул его ей.

– Держи. Ты – не ты, когда голодна. Реклама не врет.

Она смотрела на шоколадку, как на гранату без чеки. Ее гордость вопила: «Не бери!». Но ее желудок исполнял такой жалобный плач, что игнорировать его было невозможно. Последний раз она ела… когда? Утром? Чашку черного кофе и половину протеинового батончика. Весь день она питалась только нервами и кофеином.

Ее рука сама собой потянулась вперед. Пальцы коснулись его пальцев, когда она брала батончик. Его кожа была горячей и сухой. Ее – холодной и влажной. От этого мимолетного контакта по ее руке пробежал электрический разряд, слабый, но отчетливый. Она резко отдернула руку, словно обжегшись.

Она разворачивала шуршащую обертку. Звук в тишине лифта казался оглушительным. Она откусила кусок. Шоколад, нуга, карамель и арахис. Вкус был приторно-сладким, простым, почти детским. Но в этот момент он показался ей самой изысканной едой на свете. Она ела быстро, жадно, стараясь не смотреть на него, но чувствуя его пристальный, изучающий взгляд.

– Так-то лучше, – тихо сказал он, когда она проглотила последний кусок. – А то у тебя во взгляде было столько вселенской скорби, будто ты не годовой отчет сдала, а продала душу дьяволу. Хотя, в случае с Виктором Палычем, это примерно одно и то же.

Она скомкала обертку в кулаке. Сахар ударил в кровь, проясняя мысли и возвращая способность к сарказму.

– А вы, я смотрю, эксперт по продаже души?

– Не-а, – он снова отпил из фляжки. – Я свою не продаю. Сдаю в аренду. Почасовая оплата. Сегодня я – Дед Мороз. Завтра могу быть кем угодно. Хочешь, буду твоим личным психотерапевтом? Первый сеанс – бесплатно, в счет форс-мажора. Расскажи мне, Алина Андреевна, что вас гложет? Кроме голода и ненависти к Новому году.

Он смотрел на нее с такой обезоруживающей прямотой, что у нее на секунду перехватило дыхание. Она привыкла к играм, к намекам, к двойному дну в каждом разговоре. А он был… простым. Как этот «Сникерс». Что на уме, то и на языке.

– Вас это не должно волновать, – сказала она, но уже без прежней ледяной уверенности.

– Меня все волнует, – он наклонился вперед, поставив локти на колени. Его поза стала более собранной, хищной. Аварийный свет падал на его лицо, очерчивая скулы и тень от ресниц. – Особенно меня волнует, почему такая женщина, как ты, – он сделал паузу, давая словам впитаться в воздух, – в канун Нового года сидит в офисе, а не пьет шампанское где-нибудь на Бали. Или хотя бы в объятиях любимого мужчины.

– Возможно, потому что у меня нет ни того, ни другого, – вырвалось у нее раньше, чем она успела подумать.

Черт. Зачем она это сказала? Она никогда и ни с кем не говорила о личном. Это было ее табу. Ее броня. А этот скоморох в красном халате за полчаса проделал в ней брешь своим дурацким батончиком.

Он не стал ее жалеть. Не сказал банальное «все наладится». Он просто кивнул, словно принял к сведению важный факт.

– Бывает. Зато у тебя есть карьера. Идеальный костюм. И взгляд, которым можно замораживать вулканы. У каждого свои приоритеты.

Именно в этот момент лифт снова дернулся.

На этот раз рывок был сильнее, резче. Раздался громкий, скрежещущий звук, будто гигантское чудовище скребло когтями по металлу. Кабина ощутимо накренилась вбок.

Алина не удержалась на ногах. Шпильки сыграли с ней злую шутку. Она вскрикнула и полетела вперед, прямо на него.

Ее мир на несколько секунд превратился в калейдоскоп ощущений.

Запах его кожи, смешанный с коньяком, ударил в нос.

Ее ладони уперлись в его грудь, и сквозь тонкую футболку под халатом она почувствовала твердые, рельефные мышцы и гулкое биение его сердца. Оно стучало ровно и мощно, в отличие от ее собственного, которое готово было выпрыгнуть из груди.

Ее бедро прижалось к его бедру, и она ощутила жар его тела даже сквозь несколько слоев ткани.

Ее волосы, выбившиеся из тугого пучка, коснулись его щеки.

Он среагировал мгновенно. Его руки обхватили ее за талию, удерживая, не давая упасть. Его хватка была сильной, уверенной. Пальцы впились в ее бока, и она почувствовала их тепло сквозь шелк блузки и ткань юбки.

Они замерли в этой позе. Слишком близко. Неприлично близко. Она стояла на коленях между его разведенных ног, упираясь руками в его грудь. Ее лицо было в нескольких сантиметрах от его лица. Она видела свое испуганное отражение в его потемневших зрачках. Она чувствовала его горячее дыхание на своих губах.

Время остановилось. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Она не была пустой. Она была наполнена электричеством. Густая, звенящая, напряженная. Алина забыла, как дышать. Весь ее мир сузился до этого клочка пространства, до жара его рук на ее талии, до запаха его кожи, до звука его дыхания.

Ее мозг кричал: «Отстранись! Немедленно! Это неправильно!». Но ее тело не слушалось. Оно плавилось от его прикосновения. Что-то внутри нее, что она так долго и успешно подавляла, заперла в самой глубокой клетке, вдруг проснулось. Голодное, дикое, неуправляемое. И это был уже не тот голод, который можно было утолить шоколадным батончиком.

Он не двигался, давая ей возможность самой решить, что делать дальше. Но его взгляд… Он говорил все. Он скользнул с ее глаз на ее губы, и в нем не было ни насмешки, ни иронии. Только чистое, неприкрытое, животное желание. Такое же, какое, к своему ужасу, она чувствовала сейчас сама.

– Алина, – его голос был хриплым шепотом, который вибрировал в его груди и отдавался в ее ладонях.

И она поняла, что пропала. Ее линкор дал течь и стремительно шел на дно. И, что самое страшное, ей было совершенно все равно. Ей даже нравилось это погружение.

Глава 4. Неловкое молчание и слишком много тела

Его руки на ее талии были как раскаленные тиски. Не грубые, но абсолютно уверенные, не оставляющие ни малейшего шанса на сопротивление. Алина не знала, что шокировало ее больше: сам факт их прикосновения или то, что ее тело, ее предательское, изголодавшееся по тактильности тело, не хотело, чтобы он их убирал. Она ощущала каждый его палец сквозь тонкий шелк блузки. Пять точек обжигающего жара на своей коже, которые, казалось, прожигали ее насквозь, оставляя клеймо.

Ее лицо было так близко к его, что она видела себя в темном омуте его расширенных зрачков. Испуганную, растрепанную, с приоткрытыми от шока губами. Она видела, как его взгляд медленно, почти лениво, опустился с ее глаз на эти самые губы. В нем не было вопроса. В нем было утверждение. Намерение. Чистое, как спирт, и такое же горючее.

Воздух между ними загустел, превратился в кисель, в котором вязли мысли, звуки и остатки здравого смысла. Она чувствовала его дыхание – горячее, с привкусом коньяка и чего-то еще, неуловимо-пряного, – на своей коже. Оно щекотало, дразнило, обещало. В нос ударил его запах – уже не просто смесь хвои и алкоголя. Теперь она улавливала под этим маскарадным флером его собственный, первобытный запах. Запах чистого, разгоряченного мужского тела. И этот запах, простой и честный, сводил ее с ума куда сильнее любого дорогого парфюма.

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Низ живота скрутило в тугой, сладкий узел, от которого по ногам растеклась горячая, обессиливающая волна. Она ненавидела это чувство. Ненавидела эту потерю контроля, эту унизительную зависимость от физиологии. Но бороться с ним было все равно что пытаться остановить лавину голыми руками.

Он тоже не дышал. Она видела, как напряглись мышцы на его шее, как заходили желваки под колючей щетиной. Его сердце под ее ладонью отбивало мощный, тяжелый ритм – там-там-там, – который входил в резонанс с ее собственным паническим тремором. Он был спокоен снаружи, но внутри него тоже бушевал шторм. Она это чувствовала. Кожей.

Мир схлопнулся до размеров этой металлической коробки. До жара его ладоней, до его запаха, до его взгляда, который раздевал ее медленнее и тщательнее, чем любые руки. Одна секунда растянулась в вечность. Вторая стала искушением. На третьей она поняла, что если он сейчас ее не поцелует, она сойдет с ума. И если поцелует – тоже.

Именно эта мысль, дикая и неуместная, стала для нее спасительным электрошоком.