Мирослав Палыч – Гитлер, Баксков и другие… роман (страница 6)
***
Владимир Рудольфович Соловеев-Ульрихт удачно доставил Ольгу, куда ему и было приказано развед-ставкой – в секретный санаторий для работников КГБ и внешней разведки, расположенный в соснах под Мункачем. Владимир, сдавший с рук на руки агента Ольгу принявшим ее товарищам из арендованного у надежных венгров санатория, еще полдня циркулем неуклюже передвигался на широко расставленных ногах – от того, что провел много времени в паро-мотоциклетном седле. Многие прохожие его шарахались, потому что был похож на Робокопа, боровшегося с собой, чтобы на ходу – прямо в штаны – не отправить естественную надобность.
Ганс Рихтер, красный разведчик, т. е. Евген Попав-Скобеив, дерзко и рискованно завезенный лейтенантом Путеным в Прибалтийские земли, успешно легализовался. Ему пришлось облачиться в легенду «спекулянта «Рижским бальзамом». К спекулянтам полиция была не столь внимательна, как к честным труженикам консервных заводов и рыбакам, небрежно отмеченным печатью пролетарского происхождения. Так что Евген, стремительно легализовавшись, уже тайно вершил по заданию Путена свою новую разведывательную миссию – замерял шпроты, еще не попавшие в банки, и измерял прибалтийские целинные земли. Передвигаться ему приходилось на велосипеде с раскладным землемерным циркулем в бардачке и пистолетом под мышкой. Евген не любил оружие. Но на пистолете под мышкой настоял этот требовательный и придирчивый лейтенант с голубым металлическим блеском в глазах. Велосипед Евгену тоже не очень нравился. Но другого выхода, чтоб не привлекать излишне внимание, не было. Страна Прибалтика, или Чухония, как ее называли во встающей с колен Германии, была в эпоху довоенного стимпанка слаборазвита, и из продвинутых транспортных средств едва ли насчитывала три-четыре сотни на всю страну небольших воздушных шаров на педальной тяге. Любой самодвижущийся механизм в Чухонии привлекал много внимания.
– Ну, что ж, Валдисович, – сказал ему тогда понимающе лейтенант Путен, доставая из багажника паро-авто – велосипед, – хоть икроножные подкачаешь.
Принимая за седло подержанный велик, Попав-Скобеив ревниво косился на сверкающий лакировкой и хромом мощный и комфортный паромобиль лейтенанта Путена, которым тот неизвестно почему владел – скорее всего, явно не по рангу. Проведший сутки за рулем, невыспавшийся лейтенант на секунду пожалел агента, забрасываемого в одиночестве в чужую страну, где уже частично орудовала беспощадная рейхсполиция. Путен хотел сказать Евгену на прощание, что обязательно через два месяца устроит ему трехчасовое свидание с его будущей женой и соратницей Ольгой, которую с удовольствием доставит сам – лично. Но все же, прежде чем уехать, чтобы не расхолаживать агента перед заданием, только и сказал:
– Местная валюта – корпус велосипедной фары. Ампула с цианистым – каблук левого ботинка. Прощай.
Красный паромобиль с Путеным взревел и тут же взмыл вперед по трассе, выпуская белый пар из шести глушителей. Агент Попав-Скобеив, или Тынис Канчельскис, как теперь его звали по легенде, еще долго стоял, опираясь на велосипед, и глядел вслед исчезающему вдали паромобилю «старшего».
Валерьян Викторович сидел в светло-бежевом пиджаке в кабине фиолетового паровоза, у которого спереди были большие широко раскрытые глаза с ресницами. Паровоз тащил за собой открытый вагон-кабриолет с веселыми людьми. Самый веселый-развеселый в вагоне был абрикосовоглазый толстяк Леонид Быковатов. Он певуче декламировал под баян, на котором сам же себе аккомпанировал:
«Пякен – он не бульбосракен!
Не бла-блашный идиот!
Потому что не городит,
Где не надо, огород.
Пякен скажет: «Не русня,
Вы же – подпиндосные!»
Мы ответим: «Это да,
В год невисокосный, нах!»
Пякен скажет: «Ква-ква-ква!»
Мы ответим: «Пук-пук-пук,
На дворе «трава-дрова» —
Нам – пиндос, маланцам, – друг!»
Леонида сменил некий подвыпивший молодой казах в очках (как потом выяснили спецслужбы Сталина – студент второго курса Литинститута), он спел под балалайку:
«Но зачем нам Пякена нашим резидентом?
Мы хотим Аваковда видеть президентом!
Нам зеленый президент – слишком презеленый.
А Аваковд – хитрожоп, чертом прикопченый.
Он шустер и дальногляд, не всегда в истерике.
Может дело развернуть лишь лицом к Америке.
Пякен – правильный пацан, выше пидераства,
Он бы смог Аваковду стать джедаем братства…»
– Что за порнографическая ерунда? – возмутился Гитлер, обращаясь к Сталину. – Эта какофония не из нашего времени!
Сталин с трудом приподнял левую ладонь. Сказал тут же подбежавшему к нему Власику:
– Пазавитэ, пусть Гурджиев с этым разбэроцца. Что-та из будущева тут, панымаиш, внэдрылась.
Глазастый паровоз, наморщил брови, пошевелил глазами-фарами и испуганно исчез, неожиданно и резво сиганув в бок вместе с открытым вагоном-кабриолетом. «…Он, Авака, всех обул, агрессивноватый, и запущенный им пул – «борода из ваты…» – затихающе доносилось блеяние студента-очкарика – уже из полурастворенного в нигде глазастого паровоза. Куда их вез Валериьян Батькович и где должен был быть отцеплен вагон с проедателями средств, выделяемых на «права человека» – так и осталось навсегда невыясненным.
– Резонансная точка в сакральной геометрии, – монотонно вещал Гурджиев, – оказала влияние на шишковидные железы, связующиеся с эпифизами в процессе распознания временных флуктуаций, что, вероятно, явили большим полушариям зрительно-звуковые пазлы из будущего, что особенно характерно для эклектической фотоноидально-перверсивной петли эпохи развитого стимпанка…
– Ладно, потом расскажешь, а то Гитлер этот, панымаешь, услышит и передаст все Ротшильду, – несколько нервно перебил Сталин Гурджиева.
У Сталина с Гитлером пока никак не получалось поделить честно Прибалтику, и они пошли к фуршетному столу, который сервировали семь совершенно голых официанток под бдительным контролем гестаповских наблюдателей. Аналитики из 6-го отдела РСХАА сделали надлежащие выводы, после того как красные шпионы испортили неприятно пахнущим нигролом дорогостоящую вещь, принадлежавшую адъютанту фюрера – полковнику Куртцу.
***
В Калиште Марта притормозила паробайк – прямо у входа в гостиницу «Альбац». Эргономичные подлокотники ушли вниз-внутрь, давая Николаю возможность покинуть удобное сидение паромото.
Как же ему не хотелось расставаться с Мартой. Как не хотелось…
– Мы увидимся?.. Я хотел бы отблагодарить вас за оказанную мне помощь! – произнес сопран, с надеждой протягивая обе руки навстречу Марте. Но Марта даже не собиралась заглушать двигатель своего паромото.
– Нет, милейший, – был неожиданный для Николая ответ Марты сквозь цыканье пара вхолостую работающего двигателя паробайка. – У меня эту неделю много дел… на молочной ферме. А свой новый дирижабль, который собираетесь приобрести, назовите лучше «Настасья».
Паробайк Марты взревел, рванул вперед по улице и скоро скрылся в потоке пародилижансов. «Золотой голос» Стимпанк-эпохи Николай Баксков еще с полминуты стоял с протянутыми руками, ничего не понимая и не веря в такое нелогичное завершение своего, казалось бы, многообещающего увлечения. А дело было в том, что пилотица, зная самые секретные пароли паронасосного рейхонета, связалась с помощью паропланшета с соответствующим отделом ведомства Мюллера и получила всю информацию о цели пребывания в Чехословакии путешествующего русского колоратурного сопрана. Получив информацию, Марта в момент прозрела. Когда она на ходу смотрела в экран планшета, то чуть не съехала на обочину, увидев, что вытворял на Мальдивах сопран с этой длинноногой Настасьей… Теперь Марте о новом знакомом стало известно все – все его привычки и наклонности. Ей стало известно и имя его любимого кота, и даже самая необузданная страстишка сопрана – непременно собирать зрительских букетов хоть на один, но больше, чем певщик Филипп.
– Ведьма… Матерая чехословацкая ведьмища… – прошептали губы все еще стоящего с протянутыми руками Николая.
В этот момент у него было чувство, как будто бы он при полном зале на сцене «Метрополитен-оперы» вдохновенно исполнял «Я цыганский баро-о-н, у меня много же-е-н!», и на слове «жен» ему некто, подосланный конкурентом мерзавец, подкравшись сзади, вдруг ткнул в рот яблоко… да еще и кислейшее…
«Вот же облом! Обло-ом… И откуда она знает про Настасью? Непостижимо!» – не переставал удивляться разочарованный в лучших надеждах сопран, поднимаясь в номер, кстати, заказанный, как выяснилось, для него Мартой.
Когда усталый и расслабленный Баксков полулежал в ванне с бокалом «М-м Клико» в руке, его эротические мысли вокруг неких ландшафтов тела Настасьи навязчиво отвлекались образом Марты. В этой женщине для Николая таилась какая-то мощная и неотвязная трансцендентная притягательность.
***
Лейтенат Путен под видом путешествующего по Чехословакии бюргера, якобы между делом интересующегося чешскими рецептами производства безалкогольного пива, сидел за столом одного из Пражских кабачков и думал о своей скромной роли в предстоящих судьбах мира. Абакумов в их последнюю встречу говорил ему об уверенности Сталина в том, что промышленность Германии в назревающей Большой войне будет во многом опираться на чехословацкий промышленный паровой комплекс, и поэтому назрела задача построения здесь разветвленной и сильной агентурной сети. Задача была непростая, учитывая то обстоятельство, что более-менее профессиональные агенты Скобеивы из игры вышли. Ольга после выполнения сложного задания набиралась сил в Мункачском ведомственном санатории. Ее муж Евген был переброшен в Прибалтику. А подающий надежды параллельный резидент Соловеев-Ульрихт давно просился в отставку, напирая на, беременную четвертым ребенком жену и накопившиеся по субботам пропуски в синагогу, за какие его нещадно корил тамошний злой ребе. Хоть сам лейтенант был, можно сказать, железным и работоспособным, но и ему требовалась пауза, для выработки дальнейших планов. Но в этом шумном кабачке один подвыпивший грузный крестьянин-чех уже четвертый раз подряд заказывал музыкантам песню про «Ежа с бажен», что путало мысли и мешало сосредоточиться. После второго бокала у лейтенанта Путена появилось желание бросить музыкантам пачку подотчетных крон и заказать им десятикратно исполнить «Полковнику никто не пишет». Потом показать толстяку кукиш и уйти. Но бывалый вышколенный разведчик отогнал от себя эту мысль и стал раздумывать о том, каким образом ему возможно будет привлечь к дальнейшей работе Александра Соловеева-Ульрихта, на воспитание которого были затрачены значительные средства и усилия. Соловеев-Ульрихт должен был в преддверии надвигающейся Большой войны противодействовать Геббельсовской пропаганде Третьего рейха. Но чтобы эффективного пропагандиста не переманили троцкисты и не продали Германии, он был отправлен для отвлечения внимания учиться в Институт сплавов со сталью. Специалистов по сплавам на заводах – чешских и Форда – у Третьего, встающего с колен рейха – было в достатке.