Мириам Тэйвз – Все мои ничтожные печали (страница 17)
Мы с Ником смотрим на красные кабинки в обеденном зале, пьем пиво и думаем каждый о своем. Мы прекратили ругаться. Я говорю Нику, что мне звонил Клаудио. Он не знает, что произошло, но подозревает неладное. Я говорю, что кому-то из нас обязательно нужно ему позвонить. Ник вздыхает и говорит: Да, я все понимаю. Но вдруг она передумает. Я напоминаю ему, сколько раз Эльфи нам говорила, что не сможет выступить на гастролях, и Ник отвечает, что она вечно так говорит, а потом все-таки выступает и оказывается на седьмом небе от счастья. Лишь потому, что пережила выступление, говорю я. Но буквально на следующий день у нее вновь появляются мысли, что ей изначально не очень-то и хотелось, чтобы ее спасали. Мне кажется, когда Эльфи почувствует, что больше не может играть, вот тогда ее жизнь закончится.
Да, говорит Ник. Мне он тоже звонит. Я не беру трубку. И меня грызет чувство вины.
В ресторане как-то странно тихо. Я спрашиваю у Ника, чувствует ли он то же самое, что чувствую я. Как Земля вращается вокруг оси. Он напоминает мне, что мы сидим во вращающемся ресторане на вершине высотного здания Форт-Гарри-Плейс, в Виннипеге, в канадской провинции Манитоба, и что сегодня такое-то число, такой-то день недели. Я извиняюсь, что спорила с ним из-за звонка Клаудио и из-за книги. Ник машет рукой. Все в порядке. Мне хочется его обнять. Поблагодарить за то, что он любит мою сестру и уважает ее права и свободы. Я спрашиваю, как нам теперь выйти из ресторана. Официант остановит вращение, или что? Ник говорит: Да, у них вроде бы должен быть выключатель. А можно наоборот, говорю я. Попросить, чтобы вращению придали ускорение. Мы снова спорим, кто будет платить. Давай я заплачу. Нет, давай я заплачу. Мы выходим как будто в торнадо – из прерий налетает свежий ветер, и Ник говорит, что, когда я уехала в Торонто, у Эльфи появилась новая мантра.
Какая?
Йоланди.
Я? Мое имя?
Она шутила, что, возможно, сумеет одной своей волей вернуть тебя к жизни.
Да я вроде бы не умерла, а просто переехала в другой город. К тому же она сама мне говорила, что все ее мантры неизбежно теряют смысл и начинают ее пугать. Я снова пытаюсь сдержать слезы. И извиняюсь перед Ником, сама толком не зная, за что. Он говорит, что Эльфи чувствует то же самое по отношению к дням. Дни постоянно сменяют друг друга, один за другим, вновь и вновь, солнце встает, птицы заводят рассветную песню, наступает мгновение бессчетных возможностей и дразнящей надежды, а потом все кончается, все темнеет, день превращается в очередную пустышку. И нет избавления от муки дней. То есть ее убивает постоянное повторение всего, что есть? – спрашиваю я. Ник вздыхает. Этого он не знает. Я спотыкаюсь о выбоину на асфальте и чертыхаюсь. Ник берет меня под руку. Мимо проходят двое мальчишек, несущих байдарку на голове. Она перевернута кверху дном и накрывает их, будто купол. Мы думаем, что это мальчишки, но видим лишь волосатые икры, стоптанные кроссовки, безразмерные баскетбольные шорты и голые спины. Ни рук, ни голов. Судя по их мускулистым ногам и тонким талиям, им лет четырнадцать-пятнадцать.
Я бы не стал спускать ее на воду прямо сейчас, кричит Ник им вслед. Это опасно.
Мальчишки неловко оборачиваются в нашу сторону, не снимая байдарку с голов.
Мы и не собирались, говорит кто-то из них. Четыре смуглые ноги, а сверху – байдарка наподобие столешницы. Вся композиция напоминает дизайнерский столик, красивый и странный.
Я серьезно, говорит Ник. Река сейчас сумасшедшая. Скорость течения – триста восемьдесят кубометров в секунду, и лед еще не сошел до конца.
Мальчишки не отвечают, но байдарка легонько покачивается, и нам слышно, как они тихонько переговариваются друг с другом под лодочным куполом.
Не надо на реку, говорит Ник. Может быть, через неделю, но не сейчас.
Одним быстрым плавным движением мальчишки снимают байдарку с голов, переворачивают, как блинчик, и кладут на газон рядом с асфальтовым тротуаром.
Привет, говорит Ник. Я улыбаюсь и машу им рукой. Мальчишки стоят с мрачным видом, очень юные и очень усталые.
Один из них спрашивает: А если в низовьях?
Ник решительно качает головой. Нет, нет, нет. Еще рано на реку. Подождите хотя бы недельку. Зачем торопиться?
Мальчики говорят, что им надо попасть в резервацию Розо-Ривер.
Это же далеко, говорит Ник. Почти на границе со Штатами.
Мы знаем, отвечают мальчишки. Мы сами оттуда.
Они объясняют, что им надо вернуться домой, к настоящей матери. Здесь они живут в приемной семье, но ненавидят город, и приемные родители их избивают и морят голодом, и «Воины Манитобы»[14] пытались их завербовать для каких-то своих темных дел, так что они возвращаются к себе домой, вот и все.
Тяжелый случай, как выражаются полицейские. Мы с Ником не знаем, что говорить и что делать. Мальчики пожимают плечами и наклоняются, чтобы поднять байдарку.
Я говорю: У вас нет спасательных жилетов.
Они меня вроде как и не слышат.
Да, говорит Ник. Эй, погодите. Мальчишки уже взгромоздили байдарку на головы и пошли прочь. Они останавливаются, но явно не собираются снова класть лодку на землю. Мы с Ником подходим поближе к ним. Нас разделяет байдарка. Как барьер, как стена исповедальной кабинки.
Сейчас на реку нельзя, говорит Ник, обращаясь к носу байдарки. Говорит тихо, но строго. Ничего не происходит. Мальчишки пыхтят под байдаркой, которая легонько покачивается. Ник спрашивает, ждет ли их кто-нибудь в Розо-Ривер.
Все нас ждут, отвечает один из мальчишек. Кажется, тот, что помладше. Мы там живем.
Хорошо, говорит Ник. Тогда я предлагаю такой вариант: я дам вам денег на автобус до Розо-Ривер, а вы оставите мне свою лодку. Я поставлю ее у себя в гараже, а вы ее заберете, когда будет удобно. Я запишу вам свой адрес. Сколько стоят билеты до Розо-Ривер?
Из-под байдарки не доносится ни единого слова.
В общем, так, говорит Ник. Вы стойте здесь, никуда не уходите. Я пока пригоню машину. Йоли, запиши им мой адрес, ага?
Наверное, долларов двадцать, говорит кто-то из них. Двадцать долларов – один билет. Ник идет за машиной. Мальчишки снова кладут байдарку на траву, садятся на нее и ждут.
Я спрашиваю: И как там у вас в Розо-Ривер? Они пожимают плечами и смотрят в сторону реки. Я записываю адрес Ника на клочке бумаги. Ник подъезжает, ставит машину у тротуара. Выходит наружу и дает мальчикам деньги на два билета до Розо-Ривер.
Давайте мы вас подвезем до автовокзала, предлагает он. Тот, что помладше, соглашается: Ладно. Но его старший брат говорит, что они доберутся сами. Он берет деньги Ника, кивает младшему, и они идут прочь. Прочь от нас, прочь от реки.
Я кричу: Эй, погодите! Вы забыли адрес! Я бегу следом за ними и вручаю бумажку старшему брату. Пару секунд он глядит на нее, словно не понимая, что это такое, потом убирает ее в карман и снова кивает младшему, мол, пойдем. Я стою и смотрю, как мальчишки уходят. Уходят туда, где, как им помнится, лучше, чем здесь.
Думаешь, они купят билеты? – спрашиваю я у Ника. Мы уже едем к нему домой, с байдаркой на верхнем багажнике.
Я не знаю, отвечает Ник. Главное, мы сумели их перехватить, пока они не спустили байдарку на воду.
Думаешь, они вернутся ее забрать?
Может, и нет. Но я надеюсь, что все же вернутся. Вряд ли это их лодка, если ты понимаешь, о чем я.
Я говорю: Ты спас им жизнь. Ник только отмахивается. Как отмахнулся от моего предложения в ресторане оплатить чек. Как отмахивается от всего, что нельзя доказать научно-лабораторными методами. У меня пищит телефон. Пришло сообщение от Норы:
Я беседую с полицейским. Меня остановили на Шербрук-стрит за то, что я набирала сообщение за рулем. Я еду к Джули выпить кофе, прежде чем мчаться в аэропорт встречать маму. Кто-то настолько вам дорог, что ради него стоило рисковать жизнью и кошельком? – спрашивает полицейский. Кошельком? До меня даже не сразу доходит. Да, говорю я. Это моя дочь. Надо было отправить ей срочное сообщение. Но да, я виновата. Закон есть закон. Сколько с меня?
Тут важен воспитательный момент, говорит полицейский. Важно, чтобы водитель осознал степень тяжести преступления. Штраф символический, минимальный, но само преступление потенциально относится к разряду особо тяжких.
Да, я понимаю. Э… Так сколько с меня?
Он просит предъявить документы на машину. Когда я вручаю ему техпаспорт – это мамина машина, – он хлопает ладонью по крыше и говорит: Не может быть! Мы с Лотти играем в Скрэббл в клубе «Уэверли». Так вы ее дочь? Я улыбаюсь и говорю: Да, одна из. В дополнительной перестрелке (никто ни в кого не стрелял, это просто спортивный термин: в стрельбе из лука так называется борьба за победу в финале при равенстве очков) полицейский десять минут рассыпается в комплиментах моей маме – Лотти невероятная, просто невероятная! Каждый раз делает меня, как мальчишку! Знаете, какой у нее словарный запас? – После чего достает книжку с квитанциями, чтобы выписать мне штраф. Я просто делаю свою работу, говорит он. А вы, мой друг, настоящий засранец, отвечаю я. Кстати, отличное слово из восьми букв: з-а-с-р-а-н-е-ц. Дает много очков.