Мириам Тэйвз – Все мои ничтожные печали (страница 16)

У меня она есть.

Нет.

Да.

Нет, Эльфи.

Йоланди.

Эльфрида! Ты просишь, чтобы я отвезла тебя в Швейцарию, где тебя убьют. Ты вообще в своем уме?!

Йоли, прошептала Эльфи. Пожалуйста, произнесла она одними губами, и я отвернулась.

Может быть, у Эльфи и вправду была смертельная болезнь? Врожденная тяга покончить с жизнью? Может быть, все как будто счастливые мгновения из ее прошлого – каждая ее улыбка, каждая песня, каждое искреннее объятие, и смех, и победное потрясание кулаками – были лишь временным отступлением от ее изначального стремления к небытию?

Мне вспомнилась одна фраза из книги, которую я прочитала после папиного самоубийства. «Жестокий Бог» Эла Альвареса. Там говорится о русских писателях и художниках, которые жили – и покончили жизнь самоубийством – при советском тоталитарном режиме. Вот эта фраза: Преклоняясь перед их одаренностью и светлой памятью, мы должны с состраданием преклониться и перед их болью.

Я спросила у Эльфи, пыталась ли она найти причины продолжать жить или же она просто пытается найти выход. Она не ответила на вопрос. Я спросила, не идет ли у нее в голове непрестанная битва между стремлением к жизни и стремлением к смерти. Она сказала, что это была бы неравная схватка, как бой Родни Кинга[13] со всем Департаментом полиции Лос-Анджелеса. Я спросила, она вообще представляет себе, как сильно мне будет ее не хватать. Она посмотрела на меня. Ее глаза заблестели от слез. Я покачала головой. Она не произнесла ни единого слова. Я вышла из палаты. Эльфи окликнула меня по имени, я замерла на пороге и обернулась. Что?

Ты не шлюха, сказала она. Нет такого понятия. Разве я тебя ничему не научила?

Я подошла к посту медсестер и сказала, что мне надо поговорить с Дженис. Она вышла из кабинета с охапкой ватманов и коробкой красок. Арт-терапия, сказала она. Людям нравится. Правда? – спросила я. Большинству пациентов легче выразить свои чувства не словами, а вот… Она взмахнула рукой, в которой держала краски.

Дженис отвела меня в комнату, где стояли медицинская каталка и не слишком ободранный стул. На стене висел календарь. Дженис указала на стул, и я села. Она положила руку мне на плечо. Я сделала глубокий вдох. Дженис спросила, как у меня настроение. Я долго качала головой. Просто сидела, прижимая указательный палец к губам, как делал папа, когда хотел запереть слова внутри, смотрела на календарь – все еще мартовский лист, хотя его давно надо было бы поменять на апрельский, – и качала головой. Я даже подумала, что сейчас Дженис предложит мне тюбик краски и лист бумаги. Она так и не убрала руку с моего плеча. Наконец я спросила ее о лекарствах. Какой там состав? Какое действующее вещество? Как они вообще действуют: создают впечатление, что в жизни есть смысл, или подавляют человека настолько, что ему становится все равно, есть в жизни смысл или нет? Или они расширяют сознание настолько, что однажды Эльфи проснется с утра пораньше, вскочит с постели и скажет: Ура! В жизни и вправду нет смысла, но это нормально, теперь я поняла, теперь все подтвердилось, а значит, можно уже прекращать поиски смысла и просто жить дальше!

Дженис сказала, что сама толком не знает. Но это и не имеет значения, потому что Эльфи все равно не принимает лекарства. Да, ответила я. Она либо принимает сразу горсть, либо не принимает вообще. Дженис пыталась помочь и мне тоже. Она похлопала меня по плечу и сказала, что мне нужно вернуться домой и лечь спать.

Я сказала, что сначала зайду попрощаться с Эльфи, но Дженис велела мне сразу ехать домой. Она сама скажет Эльфи, что я скоро вернусь. Я смотрела на календарь на стене. Проследив за моим взглядом, Дженис подошла к календарю и перевернула страницу, так что теперь он показывал правильный месяц.

Ну вот, сказала она, теперь все как надо. И я сказала: Спасибо.

Я спустилась по лестнице – два, четыре, шесть и восемь, – случайно забрела в подвал и оказалась в каком-то длинном коридоре, из которого не было выхода. Я прошла чуть вперед, периодически дергая двери, но все они были заперты. Интересно, подумалось мне, скоро ли меня найдут? Я проверила телефон, но в подвале он не ловил сеть. На бетонном полу были следы, нарисованные масляной краской. Я пошла по следам. Они привели меня к очередной запертой двери. Я уселась на пол, положив на колени пластиковый пакет с моей распечатанной рукописью. Оглядела огромные трубы, тянувшиеся прямо по потолку. Потом вынула рукопись из пакета и просто держала ее в руках. Пару раз щелкнула резинкой, скреплявшей листы, и убрала их обратно в пакет. Если я не найду выход, то умру здесь от голода. Вот такая ирония судьбы. Эльфи будет неловко, да? Или завидно? Отплатим ей той же монетой.

Я поднялась на ноги и пошла в направлении, противоположном следам на полу. Еще одна дверь, тоже запертая. Я вернулась обратно, к тому месту, где сидела под дверью, прошла чуть дальше и вышла к развилке. Повернула направо, добрела до еще одной двери, нажала на ручку – и дверь открылась. Я вышла в какое-то странное помещение, что-то вроде промышленной кухни. Может быть, это был морг. Все было сделано из нержавеющей стали, все пространство блестело и как будто гудело. Я прошла через комнату, открыла другую дверь и попала прямо в приемный покой отделения скорой помощи. Там был полицейский, зачем – я не знаю. Он велел мне вымыть руки. Я сказала, что они чистые. Он сказал: Так положено. Он должен следить, чтобы все мыли руки. Он указал на импровизированный умывальник. Я попросила его подержать мой пакет. Он кивнул и забрал у меня пакет. Я долго и обстоятельно мыла руки, глядя на полицейского, который держал мою рукопись. Мне казалось, она в надежных руках. Хотелось оставить ее у него, но я вытерла руки, забрала пакет у полицейского, поблагодарила его, вышла на улицу и долго искала мамину машину, пока не сообразила, что это не та парковка.

Иногда я подолгу сижу в машине, сжимаю руль так, что белеют костяшки пальцев, и выдыхаю долгое шелестящее слово: Эллльфффффи. Я пробила бы дырку в ветровом стекле, если бы не боялась повредить руку. Плюс – разбирательства со страховой, плюс – неприятный зимний сквозняк. В детстве я часто садилась на велосипед, но никуда не ехала, просто сидела и повторяла вслух новые для себя бранные слова. Я бормотала их себе под нос, по сто раз подряд, пока они не теряли свою остроту и не становились бессмысленными и смешными, как слово «любовь» для Эльфи. Здесь, в машине, – почти то же самое. Похоже на контролируемый эксперимент. Моя личная мобильная лаборатория злости. Если повторять что-то снова и снова, оно потеряет весь смысл, и тогда злость уймется. Эльфи, какого хрена?! Что ты делаешь?! В машине я чувствую себя защищенной: я одна и неуязвима. Вижу людей на парковке, но они не видят меня. Вернее, видят, но думают, что я сумасшедшая, и спешат отвернуться. Это почти то же самое, что быть невидимой.

Мы встретились с Ником, когда он возвращался с работы домой. Зашли в ресторан выпить пива. Ник сказал, что так и не дозвонился до выездной бригады психологов, а дозвонился только до социальной работницы, и она заявила, что у них, кажется, нет финансирования на такие услуги. Ник сказал ей, что готов сам заплатить, сколько нужно. Она ответила, что так не делается, и тогда Ник спросил: А как делается? Он рассказал мне о байдарке. Работа идет, но ему нужны специальные шурупы. Он заказал их в Миннеаполисе и теперь ждет посылки. Он совершенно уверен, что уже в самом начале мая можно будет спустить лодку на воду. Может быть, это и вовсе бессмысленно, сказала я. Постоянно за ней наблюдать. Не за байдаркой, за Эльфи. Ник со мной согласился. Но что нам еще остается?

Мы выпили пива. Он сказал, что пришла бандероль с книгой, которую заказала Эльфи. «Последний выход». Руководство для потенциальных самоубийц, как вернее покончить с собой с помощью пластиковых пакетов и прочих подручных средств. Я сказала: О Боже, выброси ее немедленно! Ник покачал головой. Нельзя выбрасывать чужую почту. Это будет вторжением в Эльфину частную жизнь и посягательством на ее личные права и свободы. Я начала возражать, и Ник сказал, что он, может быть, спрячет книгу подальше в шкаф. До лучших времен, когда Эльфи избавится от суицидальных мыслей. Я спросила: И что потом? Вынешь книжицу из тайника и подаришь ей на день рождения? Просто выброси ее на помойку. Я не могу выбросить книгу, ответил он. Любую книгу. Я сказала: Ну, ладно. Тогда верни ее «Амазону», или откуда ее там прислали. Это не моя книга, отозвался Ник. Тогда отдай ее мне, я сама ее выброшу, сказала я. Он сказал: Так нельзя. Это как-то неправильно.

Боже правый, мы с Ником ссоримся. Нам не хочется ссориться. Или, может быть, хочется, если ссора дает ощущение, что мы что-то делаем, добиваемся хоть каких-нибудь результатов, решаем проблемы. Мы с Ником подходим к заботе об Эльфи с двух разных сторон: из стерильной лаборатории и с обратной стороны луны. Он – прагматик, ученый, свято верящий в рецептурные лекарства и рекомендации всемогущих врачей.

У меня есть свои соображения, как спасти Эльфи жизнь. Например, сбросить ее на парашюте в какое-нибудь незнакомое место вроде Могадишо или Северной Кореи, чтобы ей пришлось выживать в одиночку в самых что ни на есть жесточайших условиях. Это рискованный план. Неизвестно, как все повернется. Она может отдаться на милость каких-нибудь малолетних солдат, ее сразу застрелят, и на том все и закончится. Или же что-то в ней всколыхнется, и она наконец-то прочувствует, что значит жизнь и что такое воля к жизни. Ее кровь вскипит адреналином, она ощутит небывалый прилив энергии и отчаянное желание перехитрить всех врагов и все-таки выжить. Она будет совершенно одна в этом враждебном краю – хотя я бы придумала, как прикрепить ей к виску крошечную веб-камеру с непрерывной трансляцией в реальном времени, чтобы отслеживать ее прогресс. Когда я полностью удостоверюсь, что у нее установились новые жизненные параметры, что она нашла новую стратегию жизни, как выразился наш отец за пару дней до того, как покончил с собой; что она приняла вызов и вошла во вкус этой игры под названием жизнь, что она осознала, что ей, как и всякому нормальному человеку, – подумать только! – совершенно не хочется умирать, я пришлю за ней вертолет, и она благополучно вернется домой, и все будет как прежде. Мы будем жить и смеяться, ходить и дышать, посещать педикюрный салон, строить планы на следующую неделю, на Рождество, на весну и на старость. Но Ник – сторонник доказательной медицины и регулярных физических упражнений, и он – ее основной опекун, ее муж, ее ближайший родственник, так что Эльфи еще очень нескоро спустится на парашюте в историческом центре Могадишо – без ничего, в одной легкой рубашке и с веб-камерой, прикрепленной к виску.