Мириам Тэйвз – Все мои ничтожные печали (страница 19)

Я возвращаюсь в палату к Эльфи. Мама поет ей песню на плаутдиче. Песня называется Du, что значит «Ты». Эльфи держит ее за руку. Это песня о вечной любви, об израненном сердце, рвущемся в клочья от такой сильной любви, – песня, которую мама пела нам, когда мы были еще совсем маленькими.

Дальше все происходит стремительно. В палату входит Дженис. Улыбается и говорит: Всем привет еще раз. Она сообщает, что Эльфи, наверное, выпишут уже сегодня, как только врач даст добро. Мне представился врач в образе Бена Кеноби, вручающего Эльфи световой меч. Мы с мамой радостно восклицаем: Прекрасно! Отлично! Ура-ура! Эльфи улыбается Дженис и выглядит благодарной.

Дженис садится на краешек ее койки и спрашивает, точно ли Эльфи чувствует себя хорошо и готова вернуться домой. Мы все понимаем, что она имеет в виду. Эльфи говорит, что да, безусловно. Ей хочется поскорее вернуться к Нику и своей настоящей жизни. Она расчесывает волосы пятерней. Она согласна принимать лекарства и посещать психотерапевта. Она готова. И она искренне благодарна врачам и медсестрам за все, что они для нее сделали. Она говорит так, будто произносит хорошо отрепетированную речь на церемонии вручения «Оскара». Я целую ее в щеку и говорю: Замечательно. Просто прекрасно. Мама сидит, прижав руку к сердцу, молчит и смотрит широко распахнутыми глазами.

Я в панике и растерянности. Дженис говорит, что оставит нас ненадолго одних, пока Эльфи будет собирать вещи, и я выхожу следом за ней в коридор. Спрашиваю у нее, точно ли Эльфи готова ехать домой, и Дженис отвечает, что да, и к тому же они и не вправе ее удерживать. Она поступила сюда добровольно, не принудительно, а значит, может уйти, как только захочет. Я спрашиваю, не рановато ли ее отпускать, и Дженис говорит, что пациент должен чувствовать, что у него есть возможность самостоятельно принимать жизненно важные решения.

Я отвечаю, что самым жизненно важным решением будет решение покончить с собой, но мы вряд ли спокойно позволим ей принять такое решение, верно? Дженис со мной соглашается, но говорит, что у нее связаны руки. И лишняя свободная койка никогда не бывает лишней. И давайте дадим ей кредит доверия. И посмотрим, что будет. Дженис говорит, что у нее хорошее предчувствие. Все будет в порядке. Она говорит, что Эльфи хочет сыграть со мной в теннис, когда установится теплая погода, и я не знаю, что на это ответить.

Я опять звоню Нику, и на этот раз он берет трубку. Я сообщаю ему, что Эльфи выписывают и сегодня она будет дома. Он удивлен. Он впервые об этом слышит. И что будем делать? Он говорит, что немедленно позвонит человеку, который вроде как отвечает за выездную бригаду психологов. Говорит, что сегодня пораньше уйдет с работы, купит продуктов и будет ждать нас дома.

Я возвращаюсь в палату к Эльфи. Она уже встала с постели и начала одеваться. Я помогаю ей собрать вещи в пластиковый пакет и вдруг понимаю, что потеряла свой собственный пластиковый пакет, в котором лежит моя рукопись. Но я на удивление спокойна. Потеряла – и ладно. Все хорошо, все в порядке.

Но тут мама вдруг восклицает: Ой, Йоли, это твое? Как выясняется, она сидела на моем пакете. Заглянув внутрь, она спрашивает: Это что, твоя новая книга? Я говорю: Да. Она интересуется, сколько уже написано слов. Почему-то этот вопрос меня жутко смешит. Я качаю головой. Эльфи говорит маме, что первая буква прекрасна. Мама глядит на меня, улыбается, ждет продолжения. Я упорно молчу. Она выводит меня в коридор, легонько подтолкнув в спину. Она очень низкого роста, от нее вкусно пахнет кокосовым молоком. Уже в коридоре она обнимает меня и говорит, что все будет хорошо. Она всегда так говорит, и мне это нравится, но иногда мне начинает казаться, что она считает меня идиоткой, которой все надо втолковывать по сто раз. Впрочем, она – моя мама, и мамам положено так говорить. Боб Марли тоже так говорил, только он добавлял «до крупинки»[16]. Все до крупинки будет хорошо. Мне кажется, это правильное уточнение, хотя оно сделано лишь для того, чтобы растянуть фразу до нужного музыкального размера. Помню, как я напевала эти слова вновь и вновь, убаюкивая себя перед сном в те времена, когда папа еще не встал на колени на железнодорожных путях перед поездом, мчащимся на всех парах.

Вечером мы празднуем возвращение Эльфи домой. Празднуем острой индийской едой и хорошим вином. Ник выставляет на стол бутылку коллекционного арманьяка, которую наша мама подарила ему на Рождество два года назад. Эльфи улыбается чуть смущенно, такая красивая и безмятежная, словно она одна знает ответ на загадку Сфинкса. Ее руки дрожат, но почти незаметно. Она надела на шею бледно-розовый шелковый шарф и замазала шрам над бровью тональным кремом. Она похудела, брюки стали ей великоваты, но Ник смастерил для нее симпатичный веревочный пояс. Ник счастлив, что Эльфи вернулась домой. Он обращается к ней «мое солнце» и «любовь моя». Мама называет ее «моя лапонька». Мне хочется прямо сейчас передать Эльфи записку вроде дипломатической ноты протеста, но у меня нет достаточно толстого маркера, чтобы обозначить свою точку зрения. Ник говорит о китайской литературе, о своем намерении выучить китайский язык. Эльфи рассеянно листает роман, который Ник взял для нее в библиотеке. Никто ни словом не упоминает о теннисе или Париже.

Мне хочется крикнуть ей: Слушай! Если кому-то и стоит покончить с собой, так это мне. Я ужасная мать, ушла от обоих отцов своих детей. Я плохая жена, еще даже не развелась, а уже заимела любовника. Двух любовников. Моя писательская карьера медленно умирает. Смотри, какой у тебя дивный, красивый дом. И прекрасный мужчина, который по-настоящему тебя любит! Все крупные города мира готовы выложить тысячи долларов, чтобы ты приехала и сыграла на фортепиано, и все мужчины, которые тебя видят, тут же влюбляются и становятся одержимы тобой на всю жизнь. Может, поэтому ты и стремишься уйти из жизни? Потому что ты довела ее до совершенства и тебе больше нечего делать на этой земле. Но мне трудно поймать взгляд сестры. Она на меня даже не смотрит. Она почти не отрывается от книги, которую ей принес Ник.

Мама устала после круиза – и вообще после всего, что успело произойти от Рождества Христова, – но сейчас посвежела и рада, что Эльфи вернулась домой. Очевидно, на этот раз она снова застряла в море. Это происходит с ней каждый раз, когда она едет на побережье. Она лежит на спине и качается на волнах, наслаждаясь покоем и солнцем, и ее уносит так далеко от берега, что она не может вернуться сама и ее надо спасать. Она вовсе не паникует, просто медленно уплывает в открытое море и ждет, когда ее хватятся или заметят. Ей нравится заплывать далеко за буйки, где спокойно и тихо и можно качаться на мягких волнах под серебряным светом луны. Для нее это лучшее удовольствие. Наша семья пытается убежать от всего сразу, даже от силы тяжести, даже от берега. Мы сами толком не знаем, от чего убегаем. Может быть, беспокойство у нас в крови. Может быть, мы прирожденные авантюристы. Может быть, мы чего-то боимся. Может быть, мы напуганы. Может быть, мы сумасшедшие. Может быть, планета Земля – не настоящий наш дом. На Ямайке маму спасали три рыбака, когда она свалилась с надувного банана и не сумела забраться обратно. Она тогда очень смеялась.

Ник идет в кухню за добавкой напитков, я иду следом за ним и шепотом интересуюсь, что там с бригадой психологов. Мы спускаемся в подвал под предлогом взять холодного пива из тамошнего холодильника, и Ник говорит, что эта бригада психологов совершенно мифическая. Очевидно, что при сокращении бюджета и новой политике… Он продолжает что-то говорить, но мои мысли уносятся вдаль. Я смотрю на корешок «Истории упадка и разрушения Римской империи». Книга валяется на бетонном полу, словно ее бросили в спешке… Это не вариант, говорит Ник. Но он будет искать другие возможности. Я поднимаю книгу с пола и отдаю ее Нику. Какие возможности? О чем мы вообще говорим? Он берет книгу. Да, я все понимаю. Он тяжко вздыхает. Он пока что договорился с Маргарет, их общей подругой. Она будет присматривать за Эльфи по несколько часов каждый день. Мама тоже будет ее навещать ежедневно. Я говорю: Да, но уже через две недели у Эльфи должны начаться гастроли. Большой тур по пяти городам. Ты уверен, что она сможет выступить? Ты говорил с Клаудио?

Нет, он не говорил с Клаудио. Он не знает, что говорить. Все, что он знает: гастроли до дрожи пугают Эльфи, пока они не начались, но, когда дело доходит до выступлений, она сразу воодушевляется. Я говорю, что мне надо как можно скорее вернуться в Торонто. Уиллу пора возвращаться в Нью-Йорк, у него скоро экзамены. Дэн все еще на Борнео, а Нору нельзя оставлять без присмотра, совсем одну, больше чем на пару дней. Как только закончится учебный год, мы с ней вместе приедем сюда и останемся на все лето. Я каждый день буду видеться с Эльфи, если она не отправится на гастроли. Ник говорит, что он все понимает. У него все под контролем. В конце концов, у нас есть самолеты, да? И телефоны.

Мы возвращаемся в гостиную. Мама рассказывает Эльфи о своих достижениях в Скрэблле. В среднем она набирает по 1300 очков за игру. Эльфи восхищенно кивает, делая вид, будто впервые об этом слышит. Мама рассказывает, что недавно в клубе выложила на доске неприличное слово, которое начинается на «пиз» и оканчивается на «дец». Это зачетное слово! И никто не возразил? – спрашивает Эльфи. Нет, говорит мама. Я играла с молоденьким мальчиком, и он так смутился, что даже боялся поднять глаза. Подумать только! Старушка, божий одуванчик, знает такие плохие слова! Эльфи лишь улыбается. Она вообще говорит мало. Да и что говорить? Как она себя чувствует? Как ей неуютно на этом праздничном ужине, который, с ее точки зрения, насквозь пронизан фальшивым весельем? Что мы празднуем на самом деле? Крах ее планов покончить с собой? Или она искренне рада и счастлива, что все-таки осталась с нами?