Мириам Георг – Буря на Эльбе (страница 85)

– Он работал на вас, – устало сказал Йо. – Он заслуживает того, чтобы о нем заботились!

Олькерт сидел за своим письменным столом во дворце и с интересом слушал его. С тех пор как Йо узнал, что его отец погиб за этого человека, он возненавидел его еще больше, чем прежде. Но никому не было пользы, если бы он позволил этой ненависти победить сейчас. Олькерт сложил кончики пальцев вместе.

– Это был бы опасный прецедент, если я заплатил ему больше, чем предусмотрено фиксированной ставкой для таких случаев.

Йо фыркнул.

– Да он так и месяца не протянет!

Олькерт кивнул.

– Но вряд ли ты можешь требовать, чтобы я теперь всю жизнь отвечал за этого человека. Работа всегда сопряжена с риском. И я не буду играть на руку социалистам и их нелепым требованиям о повышении страховки и оплаты больничных, поступаясь своими принципами и делая именно то, что они требуют. Кстати, что это за история с твоими громкими речами в пивных о забастовках и повышении зарплаты?

Йо молча стоял и смотрел на него.

– Ничего, – наконец сказал он. – Я не знаю, о чем вы говорите.

Олькерт некоторое время смотрел на него, словно взвешивая, стоит ли ему верить. Наконец он вздохнул.

– Хорошо. Потому что это ты. Но это останется между нами, слышишь? Не то пойдут слухи. Я дам тебе тройную единовременную выплату. Этого должно быть достаточно.

По дороге домой в поезде Йо скрипел зубами от злости. Олькерт был ярким представителем системы угнетения. Они не хотели отдавать ни пфеннига, богатые толстосумы. Люди умирали, работали до изнеможения ради их дорогих особняков, шикарной одежды. Взамен они не получали ничего. И даже утроенное ничто оставалось ничем.

Это должно было укрепить веру Йо в рабочее движение, сделать его еще более яростным, еще более решительным. Но он чувствовал лишь усталость. «Мы никогда ничего не добьемся, – думал он, устало глядя в окно и прижимаясь лбом к стеклу. – Какой смысл во всем этом? В конечном итоге, те, у кого есть деньги, всегда выигрывают».

Зильта определила Зеду в женский приют. Эмма и Рут с сочувствием ухаживали за апатичной молодой женщиной. Но по лицу Зеды Зильта поняла, что их усилия были тщетны. Зеда больше не ела. Она больше не разговаривала. Она молча сидела на своей кровати и раскачивалась взад-вперед, с отрешенным взглядом сжимая маленькую вязаную рубашку Отто.

– У нее больше нет желания жить. – Герда, которая пришла навестить ее, печально покачала головой. – Бедняжка, у нее не осталось сил. Как все это ужасно!

Она никогда не оправится, подумала Зильта. По глазам Зеды было видно, что ее сердце разбито.

В конце концов она все рассказала Альфреду. Потрясение было слишком велико, чтобы справиться с ним в одиночку. В отличие от нее, охваченной парализующим горем, он сначала был шокирован, а затем пришел в ярость. Альфред сообщил об Элизабет Визе в полицию, и через некоторое время ее арестовали. Когда в Гамбурге дело получило широкую огласку, появились и другие люди, отдавшие своих детей на попечение этой женщины. Было начато расследование, и хотя Элизабет Визе все отрицала, были найдены доказательства, подтверждающие слова ее дочери и обвинителей. В ходе скорого публичного судебного разбирательства ее приговорили к смертной казни на виселице. Паула, однако, исчезла, и ее больше никогда не видели в Гамбурге.

В тот день, когда Зеда узнала о приговоре, она навсегда исчезла из приюта. Она ничего не взяла с собой. Ни маленький чемоданчик с немногочисленными пожитками, ни вязаную рубашку Отто – единственное, что осталось у нее от сына. Зильта знала, что это значит, еще до того, как прочитала письмо, которое Зеда оставила для нее на подушке.

Развернув его дрожащими пальцами, она уже ожидала этих слов. Но до сих пор они причиняли ей боль. Зеда винила ее семью во всем, что произошло. Она не говорила, что сведет счеты с жизнью, но в этом и не было необходимости.

Некоторое время Зильта просто сидела, молча глядя перед собой, прислушиваясь к отголоску вины, который звучал внутри нее и который, как она прекрасно знала, никогда больше не замолчит. Фрау Визе была права: отпущения грехов не существует. От некоторых грехов невозможно было отмыться. Она будет нести это бремя до самой смерти.

Зильта поехала к Лили в кирпичный особняк, и вместе они оплакивали потерянную подругу, племянника Лили, двоюродного брата Ханны и внука Зильты, с которым им так и не удалось познакомиться по-настоящему.

– Она была такой чистой душой, а ее выбросили, как старую тряпку, к которой никто не хочет больше прикасаться. Франц, общество, люди, – с горечью сказала Лили. – И мы не помогли ей! Мы были заняты только собой.

Зильта кивнула.

– Я знаю, Лили, – тихо сказала она. – Я знаю. Мы потерпели неудачу по всем направлениям. Все мы.

Глава 4

– Что это сейчас было? – Чарли поднял голову, когда Эмма присоединилась к нему во дворе. Она накинула на плечи шаль. Вечер был погожим, и свежий воздух помог ей проветрить голову. Чарли рубил дрова, а Михель на безопасном расстоянии собирал в корзину мелкие стружки для растопки. – Я слышал крики. – Чарли настороженно посмотрел в сторону дома, а затем притянул ее к себе и поцеловал в шею.

Его теплое дыхание заставило ее вздрогнуть от наслаждения. Эмма глубоко вздохнула и прижалась к нему, но затем увидела какое-то движение за окнами и на всякий случай отступила на шаг. Женщин здесь мало что волновало, но она хотела избежать пересудов. Особенно после того, что только что произошло.

– О, ничего, – уклончиво ответила она.

Чарли осторожно взял ее за подбородок и посмотрел в глаза.

– Кто это был? – спросил он. – Ты выглядишь усталой. – И быстро добавил: – Конечно, ты самая красивая уставшая женщина, которую я знаю! – Он улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой и снова притянул ее к себе. На этот раз Эмма не стала обращать внимания на взгляды из окон. Затем вкратце объяснила, что произошло.

– И теперь у тебя неприятности? – спросил Чарли. Она повернулась, прислонившись к нему. Он положил подбородок на ее волосы, и они вместе наблюдали за Михелем, который рьяно продолжал собирать стружку и время от времени с радостными криками отгонял курицу, когда она подходила слишком близко.

– Я не знаю. – Эмма покачала головой. – Надеюсь, ничего серьезного. – На мгновение она закрыла глаза. Неужели ей придется навсегда отречься от того, кем она была?

Начиналось все вполне безобидно: соседка услышала о ней и спросила, может ли она посмотреть ее ребенка, у него был такой кашель. Потом родственники вдов, которые жили в приюте. Потом другие соседи, почтальон, прачка… Вообще-то ей не разрешалось делать больше, чем просто интересоваться общим состоянием здоровья, измерять температуру и вызывать врача, если была опасность серьезного риска для здоровья.

Эмма ни разу не обратилась к врачу. Все это было очень рискованно, и она знала это. Не раз кто-то, кому Эмма давала плохой прогноз или ставила неутешительный диагноз, проклинал ее, в ярости выбегал из дома, угрожая выдать властям. До сих пор ничего не случилось.

Но сегодня все было по-другому. Фрау Крамер было не слышно, когда она вошла. Это была жизнерадостная толстая женщина, и следы тяжелой жизни были лишь едва заметны на ее лице. Эмма должна была только проверить течение беременности: мать беспокоилась из-за того, что ребенок не шевелится в животе. Она еще ни разу не обращалась к акушерке или врачу, а ее живот уже заметно округлился.

– Почему я должна тратить на это деньги? У моей матери четырнадцать детей, у моих сестер – еще семь, они знают все что нужно, – сказала она, садясь.

Эмма быстро заметила, что что-то не так. Грудь женщины не была набухшей, а форма ее живота была необычной для беременности. Когда ей пришлось сказать счастливой будущей маме, что она не ждет ребенка, а страдает водянкой, то есть у нее тяжелое поражение печени или опухоль, фрау Крамер потеряла дар речи. Все краски исчезли с ее лица, она сидела и смотрела на Эмму не моргая. Затем начала кричать и впала в такую безумную ярость, какую Эмма встречала редко, сметала со стола все, что попадалось под руку, опрокидывала стулья и пинала стену.

– Я позабочусь о том, чтобы ты села в тюрьму! – кричала она, вырываясь. – Она ведьма!

С тех пор Эмма не переставала думать о ее глазах. Этот пустой взгляд, ужас, когда она поняла, какой диагноз ей поставили. Чарли еще раз крепко обнял ее.

– Иногда случаются неприятности. Но она знает, что ты хотела ей помочь. Не волнуйся, все будет хорошо!

Они поцеловались, потом Чарли отвел Михеля наверх, чтобы переодеться к ужину и очистить одежду от следов куриного помета – мальчик тайком старался пробраться в курятник, чтобы проверить яйца в гнездах. Эмма смотрела им вслед с надеждой, что Чарли был прав. Уставшая, она вернулась в дом. На маленькой кухне Рут накрывала на стол.

– Ну и денек, – вздохнула Эмма, разминая ноющие плечи.

Рут с сочувствием кивнула.

– Мы должны быть осторожнее, это становится уже слишком, – сказала она.

– Я знаю. – Эмма сморщилась. Она села и взяла вилкой кусочек фасоли, которая уже стояла на столе. Но во рту пища превратилась в комок безвкусной массы.

Она даже не была голодна, настолько ее это все измучило. Эмма снова встала и принялась резать хлеб. Вообще-то ей следовало питаться дома у матери, но Рут всегда оставляла для нее тарелку с ужином, потому что Эмма обычно засиживалась допоздна и уже слабела от голода. К тому же ей нравилось есть с Чарли и Михелем. Эти несколько часов, проведенных втроем, были для нее священны. Когда она подумала о них, у нее потеплело на сердце… Эмма все еще не могла поверить, как сильно она полюбила Чарли. Она и опиумозависимый докер с отвратительными кольцами в ушах… Жизнь иногда любит пошутить над нами, подумала она и улыбнулась, несмотря на усталость. Эмма была без ума от него.