Мириам Георг – Буря на Эльбе (страница 60)

За годы учебы она встречала других женщин, похожих на нее. И время от времени мужчин, которым нравились такие женщины и даже восхищали. Однако их было даже меньше, чем женщин, жаждущих образования.

Когда Эмма уехала в Швейцарию, где женщинам уже как двадцать лет разрешалось учиться, перед ней открылся новый мир. Она не могла поверить в это, когда увидела лекционные аудитории. Большинство учащихся с ее курса были еврейками из России или Восточной Европы, а их блестящие достижения ни в чем не уступали достижениям мужчин. Впервые в жизни она почувствовала, что действительно принадлежит себе. Но число швейцарских студенток оставалось до смешного малым. Не существовало гимназий, которые могли бы подготовить девушек к поступлению в университет. Кроме того, для них было практически невозможно работать по профессии после окончания университета. Женщинам-врачам не разрешалось работать ассистентами, женщины-учителя могли преподавать только в несуществующих школах для девочек, студенткам юридических факультетов не позволялось становиться юристами, женщинам-теологам нельзя было проповедовать. Таким образом, они тратили годы своей жизни только для того, чтобы потом им не разрешали работать по полученной специальности.

Эмма должна была закончить ординатуру в Германской империи. Здесь женщинам не разрешалось учиться, но она смогла добиться должности ассистента, как бы это ни было парадоксально. Что-то постепенно менялось, в империи возникало все больше трещин.

Она встала, поставила чашку в раковину и задула свечу. Затем взяла свое пальто, которое висело на крючке рядом с дверью кухни. Эмма давно выбрала свой путь и ни о чем не жалела. И все же она отдала бы все на свете, чтобы найти человека, который любил бы ее так же сильно, как Йо любил Лили. Или как Лили любила Йо.

Йо захлопнул за собой дверь. На мгновение он замер на пороге и сжал руки в кулаки так сильно, что стало больно. Он был до того зол на Эмму, что приходилось держать себя в руках, чтобы не выбить дверь. Почему она так усложнила ему жизнь? Ему удавалось как-то выкручиваться, как-то проживать свои дни. Знать, что человек, которого он любит больше всего на свете, и дочь, которую он никогда не видел, находятся в Гамбурге, было уже почти невыносимо. Вечером Йо, наверное, десятки раз подходил к ее дому, стоял у ограды и смотрел на подъездную дорогу, бродил по саду в надежде найти хоть какие-нибудь признаки жизни. Однажды за одним из освещенных окон он увидел женскую фигуру, это вполне могла быть Лили. Одного этого силуэта было достаточно, чтобы несколько дней он не находил себе покоя.

Зная, когда и где он может увидеть ее снова, Йо не мог устоять перед искушением. Но он не должен быть искать встречи с ней, это бы только все усложнило. И для нее, и для него. «Черт побери, Эмма», – подумал он и зашагал прочь, в темные переулки Гангевиртеля, которые начинались вскоре за приютом. Он хотел только одного: забыться.

Розвита сидела в темной кухне и прижимала руки к животу. Она чувствовала тошноту и головокружение одновременно. Она больше не знала, сколько съела, голова уже ничего не соображала. С тех пор, как Герта узнала о ее ситуации, Розвита больше не рисковала попасть впросак из-за отсутствия еды и ела еще больше, чем раньше. Иногда она буквально запихивала в себя еду, рылась в кладовке, как голодный медведь. Чаще всего ее потом рвало, но иногда нет. Ей было все равно, наберет ли она вес. Какой смысл быть стройной?

Ей нравилось, когда ее живот был полным и тяжелым, это давало чувство защищенности и тепла. Чувство, которого не хватало в жизни.

С того самого дня, когда Франц пришел домой и с яростью накричал на нее, что она бежит к отцу из-за своих супружеских проблем, он стал сам не свой. Она содрогнулась при мысли об этом. И все же она никогда не жаловалась родителям. Они, должно быть, заметили, как она грустит, и подумали о своем.

Франц стал настолько злым по отношению к ней, что она жила в постоянном страхе перед его капризами и циничными комментариями. После возвращения Лили все стало еще хуже. Розвита вздрагивала, лишь заслышав его голос, и ходила тихонько, словно на цыпочках, чтобы не провоцировать мужа. Но это было бесполезно, казалось, одно ее присутствие выводило его из себя. Он мучил ее, по-другому и не скажешь. И получал от этого удовольствие. Мысль о том, что она будет замужем за этим человеком до конца своих дней, заставляла ее рыдать в подушку по ночам. Что, если она так и не забеременеет? Что, если он будет становиться все злее и злее, однажды они переедут в свой собственный дом, и она останется с ним наедине? Как она позволила себе так ослепнуть? Его внешность, его холодное, властное обаяние тогда сводили ее с ума. Но она понятия не имела, кем он был на самом деле.

Хуже всего было то, что Розвита все еще испытывала к нему чувства. За похвалу с его стороны она бы отрезала себе палец. Она и сама понимала, как это жалко, но ничего не могла с собой поделать. Хмурясь, она взяла стоявшую перед ней банку с медом и погрузила в нее ложку. Банка была уже наполовину пуста, но она продолжала есть, хотя от приторной сладости у нее потихоньку начинало сводить живот. Ложку за ложкой она запихивала в рот. Все вокруг было липким: руки, подбородок, даже на живот и колени уже капнул мед. Но если бы она не продолжала есть, ей пришлось бы вернуться наверх, в постель, к мужу. Тогда она не сможет сидеть здесь, в своем теплом чулане, где время остановилось.

Внезапно Розвита почувствовала, как у нее начинает кружиться голова. На мгновение она прижала руки к столу, прислушиваясь к своим ощущениям. Все закружилось, серая пелена, казалось, легла на кухню. Задыхаясь, Розвита упала со скамьи в сторону. Банка с медом с грохотом разбилась о кухонный пол.

Лили сидела за своим столом и читала, когда услышала шум. Из глубины дома до нее донесся приглушенный стук. Она нахмурилась. Глубокая ночь. Кто не спит так поздно? После нескольких секунд колебаний она схватила халат и накинула его на себя. Из предосторожности она засунула бумаги в ящик стола. Эмма отдала их Зильте – манифесты и стенограммы активистов борьбы за права женщин, а также экземпляр запрещенной берлинской газеты «Фольксблатт», – и Лили не хотела рисковать, ведь кто-то мог найти все это в ее комнате.

Вокруг было темно, в доме стояла мертвая тишина. «Может быть, где-то что-то упало», – подумала Лили, пробираясь к кухне. Она зажгла маленькую масляную лампу и нахмурилась, увидев, что на столе лежит одна ложка. Странно, Герта никогда бы не легла спать, не прибрав на кухне. Внезапно ее нога наткнулась на что-то теплое, и она вскрикнула, заметив Розвиту, лежавшую на полу.

На мгновение Лили застыла в ужасе. Голова Розвиты лежала в луже собственной рвоты. Ее лицо было измазано и посинело, глаза – полуоткрыты, но так, что видно было только белки.

– Господи Боже! – прошептала Лили. Она встала на колени и стала трясти Розвиту, также взяв ее голову и приподняв вверх, чтобы Розвита не заглотнула собственную рвоту. Лили похлопала ее по щекам, а затем пощупала пульс. Розвита была такой белой, что на секунду Лили испугалась худшего, но раздался тихий стон.

– О, слава богу! Розвита, ты меня слышишь?

Невестка Лили медленно приходила в себя. Она моргнула и растерянно огляделась вокруг, затем медленно села.

– Что случилось? – спросила она тихим голосом.

– Ты спрашиваешь меня об этом? Я спустилась сюда, а ты лежала на полу! – взволнованно объяснила Лили. Потом она заметила разбитую банку с медом.

– Ты что, все съела? – в ужасе воскликнула она.

Розвита смущенно опустила глаза.

– Неудивительно, что ты потеряла сознание. Ты еще что-нибудь ела?

Невестка не ответила, но через некоторое время едва заметно кивнула.

– А потом тебе стало плохо?

– Да, – вздохнула Розвита и посмотрела в пол.

Лили на мгновение задумалась. Она встала, взяла стакан, наполнила его темным пивом и добавила туда большую ложку соли.

– Вот, вставай медленно. Потом мы пойдем к ведру, и ты выпьешь это. Тебя должно еще вырвать. Наверняка у тебя отравление от всего этого сахара!

Розвита безропотно повиновалась. Лили подвела ее к ведру в запачканной ночной рубашке, поднесла стакан к ее губам, и она отпила два больших глотка, прежде чем, задыхаясь, наклонилась вперед.

– Очень хорошо, пусть все выйдет, вот так, – успокаивающе пробормотала Лили, пока Розвиту рвало. «Ради бога, сколько же она съела!» – с беспокойством подумала она. Лили изо всех сил отворачивалась, сочувственно поглаживая спину невестки и придерживая волосы, выбившиеся из-под ночного колпака. В какой-то момент Розвита выпрямилась и вытерла рот тыльной стороной дрожащей ладони. Со слезами на глазах она смотрела на Лили, беспомощная, как маленький ребенок.

– А теперь сядь, – велела Лили и повела ее обратно к обеденному столу. При этом им пришлось обходить лужу рвоты, которая растеклась по полу.

– Простите. Я сейчас уберу, – заикалась Розвита.

– Ерунда. Я сделаю это сама, – решительно ответила Лили.

Не дав ей времени возразить, Лили снова налила пиво в стакан, поставила его перед ней, а затем пошла в кладовку с метлами. Ей потребовалось некоторое время, чтобы найти принадлежности для уборки, раньше ей никогда не приходилось их искать, но наконец она вернулась с ведром и несколькими тряпками. Лили сразу же принялась за работу.