Мирча Элиаде – Трактат по истории религий (страница 33)

Характерный пример этого (весьма редкого) феномена мы видим в образе бога Шамаша. Шамаш занимает подчиненное положение в месопотамском пантеоне; выше его стоит Син, бог Луны, сыном которого считается Шамаш; к тому же он никогда не играл заметной роли в мифологии (Meissner, Babylonien und Assyrien, II, S. 21). Тем не менее в вавилонских солярных иерофаниях все еще можно обнаружить следы весьма древних представлений о связи Шамаша с загробным миром. Шамаш именуется «солнцем этимме», т. е. «солнцем мертвых душ»; он «оживляет умерших» (Е. Dhorme, Les religions de Babylonie et d’Assyrie, p. 87). Он бог справедливости и «Владыка Суда» (бель-дини). Храм его с незапамятных времен носит имя «Дом Судьи Страны» (ibid., р. 64). Кроме того, Шамаш — бог оракулов, покровитель пророков и прорицателей (Haldar, Cult prophets, p. 1 sq.) — функция, которая всегда была связана с царством мертвых и с хтоническо-погребальными сферами.

В Греции и в Италии Солнцу принадлежала второстепенная культовая роль. В Риме солярный культ был введен в эпоху империи (под влиянием восточных учений) и развивался, так сказать, внешним и искусственным образом под покровительством культа императоров. Однако греческая мифология и религия сохранили некоторые следы архаических «подземных» иерофаний Солнца. Как хтонические, так и инфернальные мотивы обнаруживаются в мифе о Гелиосе. Весь комплекс его эпитетов, в которых У. Песталоцца (U. Pestalozza, Pagine di religione mediterranea, II, p. 22 sq.) видит остаток средиземноморского религиозного наследия, ясно свидетельствует об органической связи Гелиоса с растительным миром. Гелиос именуется phytios и plouton (эти атрибуты он разделяет с Лето, одной из великих богинь Средиземноморья); он chtonios и plouton, кроме того, Гелиос — титан (эпифания производительной силы, порождающей мощи). Мы оставляем в стороне вопрос о том, в какой мере связь Гелиоса с хтоническо-магическо-сексуальной сферой принадлежит к исконному средиземноморскому субстрату (например, на Крите Гелиос имеет «форму» быка и становится супругом Великой Матери — общая судьба всех атмосферных богов) или же является результатом исторически обусловленного позднейшего компромисса между матриархальным строем туземных обитателей Средиземноморья и патриархатом пришедших с севера индоевропейцев. Для нас важно другое, а именно: Солнце, которое с точки зрения поверхностного рационализма можно было бы счесть иерофанией по преимуществу небесной, дневной и «прозрачной», в действительности могло восприниматься как источник «темной» энергии.

Ведь Гелиос не только pythios, chtonios и титан; он связан с двумя главнейшими сферами «мрака» — подземным царством и колдовством. Он отец волшебницы Кирки и дед Медеи, весьма искушенных по части изготовления всевозможных зелий и любовных напитков «ночной» и «растительной» природы; именно от него получила Медея свою знаменитую колесницу, запряженную крылатыми змеями (Еврипид, Мед., 1321; Аполлодор, Библиот., I, 9, 25). На горе Тайгет в жертву Гелиосу приносят коней (Павсаний, III, 20, 4), а на острове Родос в ходе посвященного ему празднества, Галиеи (ст. halios, дорийская форма слова Гелиос), в жертву приносится колесница, запряженная четверкой коней, которую затем сбрасывают в море (Festus, s. v. October equus). Между тем именно лошади и змеи играют первостепенную роль в хтоническо-погребальной символике. Наконец, вход в Гадес (Аид) именовался «вратами Солнца», а само слово «Гадес» в произношении гомеровской эпохи «А-идес» — легко вызывало представление о том, что «невидимо» или «делает невидимым» (Kereny, Vater Helios, p. 91). А значит, свет и тьма, хтоническое и солярное могли восприниматься как две чередующиеся фазы одной и той же реальности. Таким образом, в солярных иерофаниях обнаруживаются мотивы и смыслы, которые Солнце как таковое утрачивает в профанной, рационалистической перспективе. Однако в рамках архаических по своей структуре мифолого-религиозных систем эти смысловые элементы могут сохраняться и в дальнейшем.

45. Индия: амбивалентность Солнца. — Подобную систему мы встречаем в Индии. Среди ведических богов второго плана фигурирует Сурья. Правда, в Ригведе ему посвящается целых десять гимнов, однако по-настоящему важной роли он не играет. Сурья — сын Дьяуса (Р. В., X, 37, 2), но его также называют оком Неба или оком Митры и Варуны (I, 115, 1; VII, 61, 1; X, 37, 1). Он «далекозрящий», «лазутчик», который следит за тем, что творится во всем мире. Согласно Пуруша-сукта (Р. В., X, 90), Солнце родилось из глаза космического гиганта Пуруши, а потому после смерти человека, когда его душа и тело вновь входят в космического макроантропоса, человеческий глаз возвращается на Солнце. Упомянутые до сих пор иерофании являют нам лишь «светлый» облик Сурьи. Однако уже в Ригведе колесницу Солнца влечет конь Эташа (VII, 63, 2) или семерка коней (III, 45, 6; I, 50, 9); а само Солнце изображается в виде жеребца (VII, 77, 3), птицы грифа (I, 191, 9) или быка (V, 47, 3). Иными словами, в той же мере, в какой Солнце обнаруживает черты конской природы и связанные с ней атрибуты, в нем проявляются также и хтоническо-погребальные элементы. Это вполне очевидно в другом ведийском варианте солнечного бога, Савитаре, который нередко отождествляется с Сурьей: Савитар — это психопомп, уводящий за собой души в страну праведников. В некоторых текстах он дарует людям и богам бессмертие (IV, 54, 2); именно он делает бессмертным Тваштара (I, 110, 3). Его миссия психопомпа и иерофанта (= того, кто дает бессмертие) есть несомненный отзвук тех важных функций, которые были достоянием солярного бога в первобытных обществах[31].

Но уже в Ригведе, и особенно в умозрении брахманов (комментарии к ведийским гимнам) Солнце воспринимается и со своей «сумрачной» стороны. Один его облик Ригведа (I, 115, 5) называет «сияющим», другой — «черным» (т. е. невидимым). Савитар приводит за собой как день, так и ночь (II, 38, 4; V, 82, 8 и т. д.), и сам он — бог ночи (II, 38, 1–6 и т. д.), а в одном гимне описывается даже его ночной путь. Но чередование его форм приобретает также и определенный онтологический смысл. Савитар — prasavita nivecanah, (IV, 53, 6), «тот, кто впускает и выпускает» («открывает вход и выход для всех творений», VII, 45, 1 и т. д.). Бергень (La religion védique, III, р. 56) справедливо подчеркивал космический смысл этого «возвращения», ибо Савитар — jagato nivecani, «тот, кто возвращает, восстанавливает мир» (I, 35, 1), — формула, равнозначная космологической программе. Ночь и день (naktoshasd, двойственное число женского рода) — это сестры; боги и «демоны» (асуры) — братья: dvaya ha prajapatyah, devac casuracca, «два рода детей у Праджапати, боги и асуры» (Брихад.-уп., I, 3, 1). Солнце входит в это божественное «двойственное единство», а в некоторых мифах обнаруживает неясный, «сумрачный» облик, — прямо противоположный другому своему аспекту, светлому и «сияющему». Следы доведийского солнечного мифа встречаются еще в Ригведе: поначалу «лишенное ног», Солнце получает от Варуны ноги, «чтобы ходить» (apade pada prati dhatave, I, 24, 8). Солнце — жрец-асура всех девов (VIII, 101, 12).

Двойственность Солнца обнаруживается и в его отношении к людям. С одной стороны, именно Солнце — истинный родитель человека. «Когда отец изливает семя в лоно, то это на самом деле Солнце изливает его, словно семя, в лоно» (Джайминия Уп. Брахмана, III, 10, 4); Coomaras-wamy (The Sun-kiss, p. 50) цитирует по этому поводу Аристотеля (Физ. II, 2): «человека рождают человек и Солнце», и Данте (Paradiso, 22, 116): Солнце, «quegli ch’e padre d’ogni mortal vita». С другой стороны, Солнце иногда отождествляется со смертью, ибо оно не только рождает, но и пожирает своих детей (Панкавимша Бр., XXI, 2, 1). Мифологическим и метафизическим аспектам этого божественного двуединства, как оно представлено в ведийских и послеведийских текстах, посвятил несколько превосходных докладов Кумарасвами. Мы же попытались проследить эту полярность в обрядах, мифах и древнейших метафизических системах (см. Mythe de la Réintégration). Нам еще представится возможность вернуться к данной проблеме в следующих главах настоящей работы. Пока же мы ограничимся констатацией того факта, что исконная амбивалентность солярных иерофаний могла получать дальнейшее развитие в рамках чрезвычайно сложных и тонко разработанных символических, теологических и метафизических систем.

Было бы, однако, неверным считать подобное использование искусственным, механическим переносом в новый контекст обыкновенных словесных штампов. Сложные истолкования и «схоластические» интерпретации лишь переводили на свойственный им язык те смыслы, которые уже присутствовали потенциально в солярных иерофаниях. Подобное содержание невозможно было передать посредством краткой (т. е. в рационалистических терминах — непротиворечивой) формулы, доказательством чего служит тот факт, что в рамках одной и той же религии Солнце может получать различные и даже противоречивые оценки. Возьмем для примера образ Будды. В качестве Чакраватина, Вселенского государя, Будда был довольно рано отождествлен с Солнцем. Е. Senart в книге, наделавшей при своем появлении много шума, попытался даже свести биографию Шакьямуни к ряду солярных аллегорий. Разумеется, этот тезис, как он сформулирован у Сенарта, представляет собой крайность, и все же нельзя отрицать, что в предании о Будде и в его мифологическом апофеозе солярный элемент действительно преобладает (ср. недавнюю работу на эту тему В. Rowland, Buddha and the Sun God).